Манхва «Масло на холсте», глава 19, оригинал
Ну и что? Чего он такой спокойный?
- Это нарушение контракта. Я добавил пункты об этом в самом конце.
- «Данный контракт основывается на взаимном доверии, и если оно будет нарушено, он автоматически теряет силу». Господин Орсини тоже ознакомился и подписал.
— Я сказал — вы правы. И что теперь будем делать?
— Вы знали, что я тоже заказывал экспертизу?
«Тогда почему ты такой спокойный, чёрт бы тебя побрал…»
— Ну…я осознаю, что этим вряд ли стоит хвастаться.
— Вы же пытались обмануть наивного иностранного работника! Вас не мучает совесть?
— Будь у меня совесть, я бы на такое не пошёл.
— Если вы не против, я хотел бы продолжить разговор. Расскажите о своём плане, Тоджин. Что собираетесь делать дальше?
— Даже если план есть, то с чего я должен делиться им с вами?
Точное попадание. Кроме как восстановить «Игру воды», у меня не было никакого другого плана. Хочется врезать по его наглой физиономии.
— Как это нет? Для начала я могу пойти к Клаудио Орсини и рассказать ему, что произошло.
Повёлся?
—— Думаете, он вам поверит? Я свою семью знаю. В этом бизнесе, если ты годами покупаешь и продаёшь искусство, значит и сам не раз попадался на уловки, и других обманывать научился.
— Я лишь беспокоюсь о вас, Тоджин.
— Последний, от кого я бы хотел слышать такие слова. Контракт у меня на руках. Это весомый аргумент, чтобы поверить мне.
— И вы думаете, я буду сидеть сложа руки, и просто наблюдать?
— Есть способы и попроще. Например, официально заявить, что никакого контракта я не видел, не подписывал и с Тоджином никогда тет-а-тет не встречался.
— У меня есть ваша подпись. И она настоящая. Не несите чепуху.
— Тогда мой адвокат скажет, что для реставраторов подделать подпись — не такая уж и проблема. Даже не нужно вспоминать Тома Китинга или Эрика Хебборна.
* Том Китинг и Эрик Хебборн — известные фальсификаторы произведений искусства 20 века. Китинг, реставратор из Англии, создавал копии и намеренно оставлял в них следы подделки. Хебборн подделывал картины и успешно продавал их крупнейшим галереям и аукционам.
— Вы ставите меня в один ряд с фальсификаторами? Нет…вы сейчас меня шантажируете?!
— Я всего лишь описываю возможные сценарии, если вы начнёте действовать необдуманно.
— Разве вы сами не говорили, что уважаете правила?
— У меня есть склонность трактовать их по-своему, Тоджин.
За вежливостью и бархатным голосом скрывается законченный мерзавец. Обёртка из золота, а внутри — плесень и гниль.
— Мне могут не верить, но в голосе господина Орсини сомневаться не станут.
...Тоджин, если вы сохраните тайну, мне нужно будет успеть обеспечить условия, при которых картина станет моей....
— Дотошный и подозрительный Тоджин. Ну, предположим, Клаудио вам поверит. Что дальше?
— Кому тогда достанется картина?
— Подумайте, Тоджин. Владелец до сих пор не установлен. Значит, начнётся спор о праве собственности. Если она принадлежала синьоре — она моя. Если Мариссе — перейдёт в фонд. Но мы ведь не видели ни одного документа о передаче прав, не так ли? Пока его ищут, уйдёт куча времени. А как только начнётся разбирательство — путь один: суд.
— Всё равно ведь при согласии сторон восстановление…
— А если я не дам согласия? Вы наверняка знакомы с итальянской системой правосудия. Судится с кем-то — дело не быстрое. И очень нудное. А у нас каждый день на счету.
Сколько времени картина провела в этом ящике — неизвестно, но на ней ни плесени, ни следов насекомых, что само по себе чудо. Если мир узнает, что «Игра воды» существует, это станет проблемой. Чем выше интерес публики, тем больше рисков: воровство, вандализм, теракты…
— Даже если не брать это в расчёт — я не думаю, что Клаудио или тем более фонд Батисты доверят вам реставрацию. И даже если вы поставите это условием — я всё равно буду против. Против того, чтобы реставрировал именно вы.
— Простите, а вы вообще, к чему всё это ведёте?
— Я признаю, что в этот раз ошибся.
— Можете меня придушить, если хотите. Однако я предлагаю вам заняться реставрацией.
— Я прошу дать мне шанс. Ещё один.
— Вы хотите, чтобы я занялся восстановлением? После всего произошедшего? И при этом ещё и сохранил это в тайне? Как сказано в контракте?
— А с чего я вообще должен вам верить?
— Ни с чего. Можете не верить. Но вы ведь хотите заняться картиной. А, как мы только что выяснили, других путей нет.
— Я не прошу доверия. Просто предлагаю решение, в котором ни вы, ни я ничего не теряем.
— Вы хотите работать в команде?
— Да. Мы станем командой, не доверяя друг другу. С кучей подстраховок — без шансов на предательство.
— Говорите так, будто это я вас предал.
«Или я уйду ни с чем, или стану в одну упряжку с этим бездушным аукционистом...выбор без выбора».
— Учитывая, как вы себя повели, одной зарплаты мне теперь недостаточно.
— Сумму выбирайте сами. Просто напомню — реставрация картины Пикассо «Сон» обошлась недёшево. Вы же знаете.
* Картина «Сон» — одно из самых известных произведений Пабло Пикассо, созданное в 1932 году. На ней изображена его возлюбленная Мария-Тереза Вальтер. В 2006 году владелец картины, Стив Уинн, случайно повредил её, проткнув холст локтем, что потребовало реставрации стоимостью примерно $90 000. Несмотря на это, в 2013 году полотно было продано за $155 миллионов, став одной из самых дорогих картин в мире.
— Человек вы амбициозный, как я вижу. Но и у меня будет одно условие.
— Наглости вам не занимать. Ладно, выкладывайте.
— Нужно найти документы, подтверждающие, кому принадлежит картина. Марисе, бабушке — неважно. Помогите мне с этим.
— А мне-то зачем в этом участвовать?
— Потому что, если окажется, что картина моя, вы сможете спокойно продолжать реставрацию, даже если всё пойдёт наперекосяк. О том, что картина вообще есть, не должны узнать лишние уши. Чем больше народу начнёт шептаться об этом, тем скорее информация дойдёт до Клаудио. И не только до него. Желающих заполучить эту работу — хватает.
— Хорошо. Будем искать вместе. Что, если окажется, что по бумагам картина принадлежит Марисе?
— И с точки зрения закона, и с точки зрения банальной этики — звучит как плохая идея.
— Что-то не похоже, что такая мера вас огорчит.
— Я думал, вам наплевать на картину. Разве не деньги для вас главное?
— Это так. Эту я тоже собираюсь продать — как только её восстановим.
Продать? Он говорил о деньгах, но вёл себя как человек, которому они вовсе не нужны.
— На дебютных торгах я планирую поставить новый рекорд — и продать эту картину за беспрецедентную сумму.
— Разве не место таким полотнам — на стенах музеев, где их смогут увидеть тысячи, а не единицы?
— Конечно, вечно держать её под замком я не собираюсь. После реставрации покажем её на предпродажной выставке. Потом все смогут посмотреть — в интернете, на фотографиях.
— Теперь, когда вы директор Кадорсини, могли бы повесить её в музее. Посетителей бы явно прибавилось.
— Я, честно говоря, не любитель толпы.
— Ну, для директора музея это, мягко говоря, странное заявление. Хотя, вы и не похожи на человека, который вообще чувствует за что-то ответственность.
— Метко подмечено. Я не собираюсь лично заниматься Кадорсини. Сейчас ищу подходящего человека. Всё-таки дело семейное, и если поставить кого-то со стороны — разговоров не оберёшься.
Родился в семье Орсини — считай, выиграл эту жизнь.
Отказаться от уже проложенного пути и вместо этого строить собственный аукционный дом, абсурд. Всё равно что бросить ровную асфальтированную дорогу и начать рыть себе туннель.
— Жаль, конечно. Такая редкая вещь — и станет чьей-то личной собственностью.
— Вам бы сейчас о себе подумать, Тоджин. Разве вы не хотели заняться реставрацией?
Ну да, кто я такой, чтобы его осуждать. Именно это и раздражает больше всего.
— Если у Тоджина больше нет дополнений — можно оформлять договор прямо сейчас.
Тускло-зелёные глаза Луки вспыхивали, когда в нём пробуждалась жажда — к успеху, к деньгам, к победе. И это передалось мне, как проклятье. Я стал думать о чём-то мелочном, сомнительном. Раньше я отбрасывал подобные мысли, считая себя выше этого. Но теперь...
— У меня нашлось ещё одно условие.
— Считайте это компенсацией за вашу попытку обмануть меня.
Сначала громко заявил, а теперь не могу выговорить ни слова. Слишком мелочно. По-детски. Злопамятно.
— «Проделка времени». Да, знаю. Я ведь вёл те торги.
— Независимо от того, когда в будущем вы снова будете вести аукцион, прошу — сделайте так, чтобы лот не был продан.
— Тоджин, вы ведь понимаете, что аукционист не волшебник?
— Тогда вы и сами понимаете, что признать торги несостоявшимися — не просто вопрос нашего желания.
— Но это же не совсем невозможно. Особенно если речь идёт о вас, господин Орсини.
— Мне, знаете ли, не хочется терять прибыль. А если я удвою ваш гонорар за реставрацию?
— Сделайте так, чтобы картина не ушла с молотка.
— Я, конечно, не знаю, что за счёты между вами с Ким Гоном, но, даже так…удвоение гонорара очень щедрое предложение. Тоджин, вы точно не продаёте фальшивки?
— Не стоит бросаться обвинениями, лишь бы уязвить. Напомню — мы всё ещё ведём переговоры.
— Ладно. Я постараюсь. Вас устроит, если это будет просто попытка?
— Ну что ж. Тогда оформим договор.
— Только без этих ваших милых штучек вроде тайной записи, ладно?
— Это была самозащита. И, между прочим, которая мне пригодилась. Давайте уже всё подпишем.
— Выпьем? В честь того, что стали командой.
Хм, такое сочетание с кампари я никогда не пил.
* Кампари — итальянский биттер на травах с характерным горько-сладким вкусом и ярко-красным цветом, часто используется в коктейлях, включая классический спритц.
— Раз уж мы уже всё подписали, могу я задать вам один вопрос?
— Сомневаюсь, что вы не зададите, даже если я скажу «нет».
— Зачем вы пытались меня обмануть?
— Не ожидал, что у реставратора окажется такая развитая интуиция.
— Я же сразу сказал, что провёл собственную экспертизу. Причём здесь интуиция?
— Я не думал, что вы вообще догадаетесь её проводить.
— То есть вы просто не думали, что вас раскроют?
— Какова причина? Вам не нравится, как я работаю?
— Если бы не нравилось — я бы не обратился к вам раньше. Насколько я помню, это вы тогда отказались.
— Вы действовали мне на нервы.
— Да. А я не могу работать с тем, кто раздражает.
— Зачем вы тогда, в лифте, сделали мне предложение о работе?
