Новелла «Избалованный кот не боится наказания», экстра 1, история Чхве Соина
Бесконечно длинный коридор. За каждым шагом — гулкое эхо. В конце — поворот направо и белоснежная дверь. Стерильно-чистая, как в операционной. Он сам довёл себя до неё, сам разыскал психотерапевта, сам — как раненый зверь, что приполз в чужое логово, — теперь осторожно трогает свои раны, пытаясь понять, какие ещё можно залечить.
Кабинет встречал сдержанной прохладой серых тонов. Ничего лишнего и броского — только чёткие линии. Матовые стены, мягкий ковёр и лаконичные полки. Ни одного яркого пятна — всё выдержано в единой гамме. Серый здесь не казался холодным — наоборот, он убаюкивал, успокаивал, будто само пространство ненавязчиво побуждало замедлиться.
И всё же здесь присутствовала жизнь: в каждом углу пряталась зелень — она тянулась к свету, безошибочно чувствуя свой ориентир.
— Господин Чхве, рада вас видеть. Присаживайтесь.
Мягко сказала женщина, указывая на кресло напротив себя.
Жест — знакомый, без нажима, почти заботливый, как у человека, который за годы научился быть осторожным с чужой болью.
Кресло — слишком мягкое, обволакивающее, пожалуй, самое удобное из всех, в которых ему доводилось сидеть. И всё же именно в нём невозможно было усидеть спокойно. Тело само норовило сдвинуться, заёрзать, словно внутреннее беспокойство проступало наружу. Встать, сорваться, уйти — было бы легче, чем остаться и заглянуть внутрь себя. Но он всё-таки сел. Как всегда — вопреки желанию, по инерции.
— Вы отсутствовали на прошлой неделе.
Её голос прозвучал спокойно, без упрёка.
Признаться, что снова потянулся к бутылке, не хотелось. Это звучало слишком просто для того, что на самом деле происходило. Слишком жалко. Словно вывернуть наружу всё то, что и самому-то противно. Психотерапевту вовсе не обязательно знать, как пахнет его утро после трёх дней в запое, поэтому он не явился.
— Вы выполнили то, о чём мы договаривались?
Он издал язвительный, почти насмешливый звук, потом закинул ногу на ногу, так бессознательно защищаясь. Захотелось скрестить руки, спрятать ладони, замкнуться, но он вовремя вспомнил, как она на это реагирует. И потому сцепил пальцы, положив руки на колени.
— Я не такой сентиментальный человек, чтобы писать письма.
— Вам не обязательно писать о чувствах. Попробуйте изложить просто мысли. Или факты. Что угодно. Главное — вытянуть это наружу.
— Хотите, можем попробовать сделать это вместе.
— Но я всё же рекомендую начать в тишине. Когда вы один. Лучше вечером, после тёплой ванны. Пусть ваше тело будет расслаблено, тогда, возможно, и мысли станут податливее. Так будет легче.
Соин кивнул после короткой паузы.
— Сделайте это, когда будете готовы.
Он посмотрел в окно. Где-то там за стеклом был город — шумный, равнодушный. А здесь — только он и женщина, которая всё ещё верила, что из него можно что-то собрать.
Альфа окинул себя взглядом в запотевшее зеркало и медленно пригладил мокрые волосы. Пар окутывал лицо, скрывал глаза, делал отражение размытым, будто и не человек перед ним, а тень, уставшая даже от собственного взгляда.
Сегодня он задержался в ванной особенно долго — наверное, просто тянул время, отодвигая момент, к которому не был готов. Даже себе не мог признаться, почему так. Говорил, что просто не тот, кто умеет выкладывать чувства на бумагу. Но, возможно, дело было не в этом. Возможно, он боялся. Боялся разочароваться в себе окончательно, увидев всю картину, как она есть.
— Но про алкоголь ничего не говорила. Что ж…лучше метода я всё равно не знаю.
Соин накинул на голое, влажное тело тяжёлый махровый халат и, не включая основного света, вышел в полумрак квартиры.
Стакан, кубики льда, янтарный виски.
Плеснув щедрую порцию, посмотрел, как ломается лёд в крепкой жидкости — красивое, почти медитативное зрелище.
В кабинете он включил только настольную лампу. Её тёплый круг света лёг на стол, вытесняя из углов тень. Было бы проще открыть ноутбук, набросать пару строчек, стереть, переписать. Но она настояла: писать от руки. Бумага, мол, честнее, не сотрёшь, не отредактируешь. Хотя что мешает ему просто разорвать в клочья лист и бросить в мусорку?
Он цокнул языком и, открыв нижний ящик, достал аккуратную перьевую ручку — дорогую, подаренную когда-то. Положил рядом с ней чистый лист. Бумага показалась особенно белой. Безупречной.
Соин покрутил в руке стакан. Лёд звякнул о стекло — этот звук он всегда любил. Отпил пару глотков. Горечь больше не ощущалась — стала привычной.
Пробормотал он, склонившись над бумагой.
Я одинок. И никак не могу принять, что мою сотню процентов — не девяносто, не девяносто пять, а именно сто, я уверен — увели у меня из-под носа. Без шанса удержать. Ты был тем самым. Будто под меня написанный. И теперь, когда тебя нет рядом, мысль о ком-то другом кажется не просто ненужной — она ощущается изменой. Никто другой не совпадает со мной настолько. Все остальные — имитация, попытка заменить живое чем-то похожим по форме, но пустым внутри.
Сложно заставить себя быть с кем-то менее подходящим, зная, что был ты.
Я даже не пытаюсь строить отношения. Это было бы нечестно. Лицемерно. Все мысли всё равно о тебе. Я бы сравнивал. Искал несоответствия, высматривал изъяны, мысленно спрашивал: «А ты бы как ответил? А ты бы что сделал?».
Даже трахая кого-то, кого выбрал на одну ночь, ищу в нём твои черты. В голосе, в движении рук, в линии плеч. И каждый раз, когда ловлю себя на этом, становится тошно. Я злюсь на себя — за слабость, за привязанность, за то, что не могу отпустить.
Когда я только переехал в Ванкувер, апатия тянулась днями, неделями. Не хотелось ни есть, ни говорить, ни вставать с кровати. Даже думать было лень. Оказалось, что от безделья тоже можно устать, представляешь? Как будто это тоже работа, только внутренняя, выматывающая до дрожи.
Потом я ушёл в работу с головой. Просто чтобы не исчезнуть совсем. К счастью, бизнес пошёл в гору и теперь функционирует стабильно, принося доход почти без моего участия. И всё — благодаря тебе. Ты стал моим топливом. Каждое достижение — это я спрашивал себя: а ты бы это признал? Сказал бы, что всё было не зря? Что я проделал большую работу и справился?
Первое сообщение я написал почти через год.
[С днём рождения. Будь счастлив.]
[Я праздную этот день с тобой. С днём рождения.]
Молчание каждый раз. Я почти привык. Думал, ты сменил номер, и мои слова просто летят в пустоту. Но потом, спустя восемь лет:
[Поздравляю с рождением сына.]
Я уставился на экран, как идиот. Минут десять, наверное, просто смотрел на это «спасибо». Клянусь, я мог расплакаться. Думал, что буду счастлив, если ты хоть как-то отзовёшься, даже точкой ответишь. Но когда это случилось — стало хуже. Намного хуже. Я сорвался и запил.
Ты ведь писал это осознанно? Ты знал, кому отвечаешь? Или это было просто вежливое «спасибо» всем, кто поздравил тебя?
Я отправляю тебе цветы. Подарки. Знаю, ты их не принимаешь. Но каждый раз надеюсь. Просто знать, что ты держишь в руках что-то, чего коснулся я, — это странным образом греет.
Знаешь, я бы принял тебя любым. С чужим ребёнком. Едва дышащим стариком. С изуродованным лицом, если бы кислота тогда попала на него. Я бы остался.
Шрам на руке болит, когда идёт дождь. И запах, сырой, знакомый до боли — он возвращает меня к тебе, даже когда я больше не хочу туда возвращаться. Вот так ты навсегда вплёлся в моё сознание.
Любовь ли это? Или уже одержимость? Даже психотерапевт не смог дать ответ.
Я хочу, чтобы ты был счастлив. И одновременно ненавижу эту жизнь за то, как она всё расставила. Так, как будто мы — случайность, ошибка, которую надо забыть.
Иногда мне кажется, что только я смог бы оставить на тебе настоящую метку. Постоянную. Глупо, да? Но я знаю это. Просто знаю.
С тех пор как уехал, ни разу не возвращался в Корею. Даже к семье. Не потому что не хотелось. Я боюсь. Боюсь, что увижу тебя. Что не сдержусь. Что снова наврежу. Я уже причинял тебе боль и знаю, на что способен.
Пожалуйста, хотя бы снись мне.
Я спонсирую твои проекты анонимно. Если бы ты знал, отказался бы. Но я не могу не помогать. Так я хоть как-то касаюсь твоей жизни. Хожу на премьеры твоего любимого актёра, знаю, что ты стоишь за его успехом.
Ты редко появляешься в соцсетях, а я жду каждое новое фото.
Ты не изменился. Это даже пугает. А я — да. Усталость в глазах. Пара морщин. Несколько седых волос. Пройдёт ещё десяток лет…узнаешь ли ты меня?
Я так мало знаю о тебе. О настоящем — не том, что можно узнать от других, а о том, что ты сам бы захотел мне рассказать. Я бы слушал тебя часами. Без усталости, без желания перебить. Задавал бы глупые и важные вопросы, просто чтобы быть ближе. Я хочу знать о тебе всё — с самого начала и до самого конца. Даже то, что ты, возможно, считал бы незначительным. Всё, что делает тебя — тобой.
Ян Ян недавно прилетал с племянниками. Когда я спрашиваю о тебе, он просто улыбается — будто вспоминает что-то хорошее. А потом отмахивается: «У него всё хорошо». Я не настаиваю. Но сердце всё равно ноет. Хочется схватить его за грудки и вытрясти всё, что он знает.
У них с Рёном красивые дети. Я помню, ты тогда говорил, что не хочешь — и я тоже. Мы были уверены. А теперь…иногда ловлю себя на мысли: а какими бы они были, если бы были у нас? Чьи бы черты унаследовали, чьи привычки? Светились бы, как ты, когда смеёшься, или лишь слегка кривили губы, как я привык?
Если в следующей жизни у нас будет шанс, пожалуйста, давай тогда всё сделаем правильно. Я умоляю. Я не отступлю. Обещаю.
И если вдруг, хоть на секунду, ты почувствуешь себя одиноким — прошу, напиши мне. Просто напиши.
← финал
Выполнено каналом: marimo
Поддержать донатом: boosty
Приобрести доступ в закрытый telegram-канал [Комната 402]: boosty (эксклюзивы от Марка: контент без цензуры, аудиодрамы, новеллы и манхвы, которых нет на основном канале).