Новелла «Масло на холсте», том 4, глава 76
Тоджин нарочито громко и протяжно вздохнул, глядя на два листа, уже успевшие ему порядком надоесть.
— Не трогайте их без необходимости и ни в коем случае не складывайте. Нас этому в университете учили, хотя в бумаге я не так хорошо разбираюсь. Завтра выясню, как их лучше хранить, и скажу вам.
Конечно, было немного нелепо искать способ получше сохранить документы, которые впоследствии они вполне могли просто сжечь.
Реставратор аккуратно убрал бумаги, после чего снял нитриловые перчатки.
Лука последовал его примеру. Длинные гладкие пальцы несколько раз постучали по столу, словно что-то всё ещё не давало ему покоя.
— Как бы всё ни обернулось, я оплачу реставрацию и выполню все условия, прописанные в нашем договоре.
Говорил он тихо и серьёзно, как если бы предупреждал о чём-то. Парень же неопределённо улыбнулся.
— Ну что вы говорите такие очевидные вещи? Если не выполните, я не шучу — подам на вас в суд. Вы хоть представляете, сколько я натерпелся из-за картины?
Тоджин широко распахнул глаза, вложив в свои слова всю накопившуюся досаду. На губах мужчины появилась расслабленная улыбка.
И всё же взгляд его оставался тяжёлым.
— Храните документ как следует. И даже не думайте соваться во что-нибудь незаконное.
Пусть и прозвучало как замечание, брошенное между делом, было очевидно: аукционист заговорил об этом из-за недавнего предложения реставратора.
Он и без того, кажется, уже влип куда серьёзнее, чем следовало. Но Тоджину всё-таки хотелось жить как можно спокойнее — в красивом месте, работая со старыми картинами. И Италия подходила для такой жизни как нельзя лучше.
— Вы, похоже, всё ещё плохо меня знаете. Я из тех, кому закон не писан.
— Понятия не имею, что это значит.
Светловолосый иностранец, явно пытаясь разобраться в смысле выражения, даже повторил:
— Я не делаю ничего плохого и вообще не могу себе этого позволить. Как видите, я приезжий. Стоит мне ввязаться во что-нибудь незаконное — и в худшем случае мне не продлят визу и сразу депортируют.
— Вот и хорошо. У меня уже голова болит от одной мысли, что придётся искать реставратора вашего уровня. Так что лучше пока оставайтесь в Италии.
Ответив, он приложил тыльную сторону ладони к щеке. От недавнего возбуждения кожа всё ещё горела. Стоило откинуться на спинку стула, как усталость тут же навалилась всем своим весом.
Мариса собиралась отдать картину племяннику.
Лука считал документ очередной шуткой тёти. Однако тот выглядел слишком убедительно: чётко составлен и оформлен по всем правилам.
Происходящее казалось Тоджину каким-то невероятным.
Художница, чьи картины он прежде видел только в учебниках и книгах. Семья этой художницы, её покровители. Возникло ощущение, будто он угодил в самое сердце какой-то Страны чудес.
* Страна чудес — вымышленный фантастический мир из произведения Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес», полный странностей, абсурда и невероятных событий.
Парень посмотрел на Луку, который, судя по всему, всё ещё напряжённо размышлял о случившемся.
Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить.
— Мне кажется, Мариса очень вами дорожила. Даже «Игру воды» хотела вам оставить.
— Если она действительно так кем-то дорожила, ей не следовало умирать подобным образом.
На этом аукционист замолчал. Раздражённо провёл рукой по волосам, отчего аккуратная причёска растрепалась.
На мгновение его лицо показалось таким, будто ему хотелось плакать.
Он тихо выдохнул, а затем криво усмехнулся. Усмешка получилась какой-то циничной, будто он намеренно прятал за ней настоящие чувства.
— Хотя после такого подарка трудно утверждать обратное. Для детского дня рождения это всё-таки чересчур.
— Вообще-то подарок предназначался на тридцать четвёртый день рождения.
Тоджин ненадолго задумался и добавил:
— Правда. По крайней мере тогда…мне кажется, она хотела быть рядом с вами до ваших тридцати четырёх. Нет, даже дольше.
Он уже говорил это раньше, но сейчас захотелось повторить снова. Поскольку это единственный вывод, к которому парень мог прийти, и единственный, в который ему по-настоящему хотелось верить. Лука некоторое время молча смотрел на него, а затем едва заметно улыбнулся.
— Двадцать лет — не такой уж короткий срок.
— Я видел, насколько тяжело ей приходилось в последние дни. Насколько всё было плохо.
Аукционист замер с чуть приоткрытыми губами, словно пытался подобрать подходящие слова. Но в конце концов будто сдался и тихо выдохнул.
— Я по-прежнему считаю это ужасно эгоистичным решением. Иногда я всё ещё злюсь. Но…прошло уже двадцать лет. Теперь я хотя бы могу признать: если это лучшее, на что она тогда была способна, значит, ничего не поделаешь. Меня случившееся по-прежнему бесит, но я хотя бы научился с этим жить.
Договорив, Лука уставился на Тоджина. Когда тому уже стало немного неловко под взглядом, мужчина слегка склонил голову набок.
— И всё же иногда мне интересно, как всё сложилось бы, останься она жива. Что Мариса сказала бы, увидев вас.
Он уже несколько раз говорил нечто подобное.
Парень задумался и вдруг, кажется, понял.
Среди всех этих Орсини, которые словно только и ждали возможности вцепиться Луке в горло, мужчина, должно быть, чувствовал себя довольно одиноко. И похоже, единственным человеком, которого он по-настоящему воспринимал как семью, являлась тётя.
Если бы Тоджину действительно довелось встретиться с Марисой, он наверняка оцепенел бы от волнения и только повторял снова и снова, что он её большой поклонник. Возможно, даже начал бы запинаться на итальянском, хотя обычно говорил на нём без проблем.
— Я бы ужасно волновался. Вот только представил на секунду и…от одной только мысли нервничаю.
Наверное, ему даже понадобилось бы какое-нибудь успокоительное. Правда, существовало ли в Италии что-нибудь вроде корейского чхонсимхвана, он понятия не имел.
* Чхонсимхван — традиционное корейское успокоительное средство из трав, которое принимают от стресса.
Лука с лёгкой улыбкой выслушал реставратора, который говорил с совершенно серьёзным лицом.
— Одно могу сказать наверняка: она дразнила бы вас ещё сильнее, чем я.
Тоджин скривился. Доводилось ли ему когда-нибудь в жизни становиться объектом стольких насмешек? С тех пор как он встретил Луку, этот вопрос возникал у него постоянно, и ответ всегда был один: никогда в жизни.
А Мариса, значит, дразнила бы его ещё сильнее?
— Стоило бы мне сказать, что мы встречаемся, как она тут же загорелась бы идеей нарисовать нас сплетёнными в постели. Или нарочно написала бы какой-нибудь совершенно нелепый портрет, а потом принялась бы во всех подробностях выпытывать ваше мнение. Скажете, что нравится, — спросила бы, что именно, и выставила человеком без всякого вкуса. Скажете, что получилось странно, — притворилась бы оскорблённой, а потом рассмеялась.
Даже от одной попытки представить данную сцену по спине побежал холодный пот.
Каким бы преданным поклонником он ни был, Тоджин, конечно, не мог знать, какой Мариса Орсини представала в обычной жизни, вне своего искусства. Но если её племянник говорил правду и она действительно стала бы над ним издеваться, парень наверняка просто застыл бы на месте, не в силах вымолвить ни слова. Что бы ему оставалось? Ни возразить, ни сбежать — только растерянно поглядывать на Луку, молча умоляя о помощи.
— Неужели она и правда опустилась бы до подобных выходок?
— Кто знает. Теперь мы уже никогда не узнаем. Та Мариса, которую я помню, точно бы так сделала. Но её больше нет, и спросить не у кого.
Мужчина пожал плечами, словно говоря: что уж теперь поделаешь.
Почему-то от этого у реставратора защемило сердце.
Сначала ему нравились картины. А потом он полюбил и человека, написавшего их.
Тоджин никогда не видел Марису лично. И прежде ни разу не сожалел об этом. Но, глядя сейчас на выражение лица Луки, вдруг подумал, что ему и правда…жаль, что так и не довелось с ней встретиться.
Почему-то казалось, что даже если бы она без конца над ним подшучивала, ему всё равно было бы весело.
«А может, если бы мы с Марисой объединились, мне даже удалось бы поддразнить этого человека».
Он хотел сказать, что и сам был бы безумно рад встретиться с ней. Но слова так и остались невысказанными. Почему-то стало неловко и даже немного стыдно. Всё-таки его чувства и чувства Луки не шли ни в какое сравнение, и от этого возникало странное ощущение вины.
— Похоже, у вас в семье любовь к чрезмерно дорогим подаркам передаётся по наследству.
Мужчина слегка сморщил переносицу.
— Не понимаю, с чего вы так решили.
— Вы же говорили, что лет в шесть получили ту картину. «Любимая моя дочь».
Тоджин хорошо помнил, как аукционист рассказывал об этом у полотен Марисы в Кадорсини.
«А ведь тогда я считал его невыносимо самодовольным типом».
Реставратор покосился на него. Тот цеплялся к каждой мелочи и умудрялся вставить своё замечание буквально на всё. С такой-то внешностью — и такой несносный характер. Хотя, если подумать, последнее он и сейчас считал отчасти справедливым. В какой-то степени это мнение оставалось актуальным и сейчас.
Губы Луки изящно шевельнулись.
Да уж. Тоджин тогда и представить не мог, что однажды будет так долго и заворожённо смотреть на эти губы.
— Если я правильно помню, калейдоскоп она тоже купила на аукционе как раз в тот день.
Калейдоскоп, портрет, а вдобавок ещё и акт передачи «Игры воды»…
— Да сколько же подарков вы получали на каждый день рождения?
— Калейдоскоп мне тогда не достался. Мариса сказала, что отдаст его, когда я достигну её возраста. А вместо подарка наговорила каких-то странных вещей…какой ребёнок обрадуется подобному?
«И что же она ему такого сказала?»
Его разбирало любопытство, но по лицу Луки стало ясно: воспоминания не самые приятные, поэтому он подавил желание расспросить подробнее.
Если мужчина расстроился из-за того, что не получил калейдоскоп, то следующим подарком, вероятно, и стал портрет «Любимая моя дочь».
Тоджин вспомнил свою любимую картину — детский портрет Луки. Волосы, собранные в два хвостика, румяные щёки, белое платье. И глаза ребёнка, в которых стояли слёзы.
Когда он однажды спросил, почему на портрете Лука вот-вот расплачется, тот рассказал, что Мариса показала ему картину Гойи. Сказала: если не будет сидеть смирно, его вот так съедят.
И тут слово «смирно», заплаканное лицо шестилетнего Луки Орсини и их прежний разговор вдруг сложились в голове реставратора в единую цепочку.
Не до конца уверенный в своей догадке, он спросил:
— Синьор Орсини…вы тогда случайно не расплакались из-за того, что не получили подарок?
— Вы плакали, потому что вам не подарили калейдоскоп, а Мариса показала вам картину Гойи и велела сидеть смирно и перестать реветь?
На несколько мгновений повисла отчётливая тишина. Лука ответил чуть позже, чем ожидал Тоджин.
— Я не плакал. Я официально выразил протест.
Может ли шестилетний ребёнок вообще «официально выражать протест»? Хотя, глядя на мужчину перед собой, он вполне мог поверить, что именно этот ребёнок был способен и на такое.
— Но на картине всё осталось. На рисунке у вас глаза полны слёз.
— Это чёткое выражение моей позиции. И совершенно определённый протест.
— А что может быть нагляднее слёз? Может, вы именно слезами и протестовали?
Как бы хорошо Лука ни пытался это скрыть, время от времени на его лице всё же проступало лёгкое смущение. Парню пришлось прикусить губу, чтобы сдержать улыбку, которая уже слишком откровенно расползалась по лицу.
— Я предельно ясно и вполне обоснованно выразил свой протест словами.
— И вы правда совсем не плакали? Только словами протестовали? Мне просто интересно. В конце концов, ничего такого — дети иногда плачут.
Аукционист нахмурился. На мгновение провёл длинными пальцами по щеке и подбородку, после чего на его лице появилось весьма решительное выражение.
— Очень удобная отговорка, синьор Орсини.
— Раз уж вы всё понимаете, может, проявите немного великодушия и сделаете вид, что поверили, Тоджин?
С этими словами Лука посмотрел на реставратора. Несмотря на то что секунду назад с невозмутимым видом утверждал, будто ничего не помнит, встретившись с ним взглядом, мужчина уже улыбался.
Лука прикрыл рот кулаком и рассмеялся вслед за ним. Вроде бы сейчас было совсем не до смеха…но в мягком свете позднего солнца, льющегося из окна, царило удивительное спокойствие.
— Так значит, вместо калейдоскопа вам подарили «Любимую мою дочь»?
— Лучше бы я тогда просто сидел смирно.
Для Тоджина, как и для большинства людей, портрет кисти великой художницы являлся бы настоящей роскошью. Но Луке вряд ли нравилось, что его детский образ в девичьем платье навсегда выставлен на всеобщее обозрение.
— Но картина ведь прекрасная. Я же говорил, что она моя любимая.
— Если ребёнку на день рождения вместо нормального подарка вручить портрет, он вряд ли обрадуется, даже если его написал Пикассо или Леонардо да Винчи.
* Пабло Пикассо и Леонардо да Винчи — всемирно известные художники: Пикассо — испанский живописец двадцатого века, один из основоположников кубизма. Леонардо да Винчи — итальянский художник эпохи Возрождения, автор «Моны Лизы» и «Тайной вечери».
Вспомнив собственное детство, парень вынужден был признать: каким бы поклонником Марисы он ни стал сейчас, в те годы картина вряд ли обрадовала бы его больше игрушечной машинки, которая превращалась в робота.
Поэтому он согласно кивнул, а затем спросил:
— А когда у вас день рождения?
Лука искоса взглянул на него и коротко отозвался:
— Оно длится три месяца. Не всё же лето у вас день рождения.
— Мне показалось, вы спрашиваете не потому, что вам действительно интересно.
— А зачем мне тогда спрашивать?
Тоджин недоумённо переспросил, и мужчина, немного подумав, ответил:
— Из вежливости, например. Или чтобы сделать мне приятно.
— И почему вам должно быть приятно от того, что я уточняю, когда вы родились?
— Потому что это означает, что вы мной интересуетесь, разумеется.
Вообще-то Лука интересовал его уже очень давно — во всех возможных смыслах. Биография, университет, возраст…всё это можно было найти в интернете, а вот дату рождения — нет.
Реставратор зачем-то сжал кулак, а потом разжал. Показалось, мужчина усмехнулся, заметив, и стало неловко.
— После дня рождения в этом году вам исполнится тридцать пять, верно?
— Верно. А что, собираетесь меня поздравить?
— Вы же мне кое-что подарили. И далеко не один раз. Так что, конечно, я должен ответить тем же.
Договорив, парень перевёл взгляд на два бережно отложенных документа.
— Правда, на подарок такого масштаба я всё равно не замахнусь.
Проследив за его взглядом, Лука хмыкнул.
— Я буду рад любому подарку от вас, но, если уж выбирать, хотелось бы получить его каким-нибудь менее хлопотным способом.
— Мне кажется, сделать подарок настолько хлопотным способом — ещё постараться надо.
Тоджин украдкой посмотрел на него. Ему всё ещё хотелось спросить, какого именно числа и месяца летом у того день рождения, но задавать данный вопрос ещё раз казалось уже чересчур настойчивым. Поэтому он так и ограничился лишь взглядом.
← предыдущая | следующая →
Выполнено каналом: marimo
Поддержать донатом: boosty
Приобрести доступ в закрытый telegram-канал «Комната [4] [0] [2]» можно через: бота или boosty (эксклюзивы от Марка: контент без цензуры, фотки, аудиодрамы, дорамы, новеллы и манхвы, которых нет на основном канале).