Новелла «Масло на холсте», том 2, глава 26
Лука потянулся, встал, надел пальто и вышел. Карла поднялась со своего места.
— Уже уходите? Вызвать вам водное такси?
— Не нужно. У меня ещё дела. Останьтесь до закрытия и уходите вместе со всеми. И ещё — никого не пускать на пятый этаж, ясно? Особенно в моё отсутствие. И если кто-то из моих родственников начнёт соваться — будьте особенно осторожны.
Лука слегка кивнул. Путь до главного входа был недолгим. Как и ожидалось, у ворот кое-кто уже ждал. С планшетом в руках и с неестественно бледной шеей, склонённой вперёд.
Даже когда Лука подошёл к нему почти вплотную, он не заметил. Был целиком поглощён экраном — поворачивал и рассматривал увеличенные фрагменты холста «Игра воды».
Только услышав своё имя, Тоджин медленно поднял голову. Круглые глаза чуть сузились. Он неторопливо убрал планшет, плавно кивнул в знак приветствия.
— Анджело сегодня был ко мне особенно любезен.
— Вы ведь сами внесли это в контракт. Просьбу устранить несправедливое отношение.
— Пока требования по работе укладывались в разумные рамки и не доходили до абсурда, всё было терпимо. Дело вовсе не в Анджело…
— Глупости. Глава отдела не может быть непричастным к тому, что происходит у него в коллективе.
Он резко перебил — и в ответ услышал лёгкий вздох.
Светло-серая куртка смотрелась на Тоджине очень к месту.
Судя по дате рождения в резюме, между ними не было какой-то большой разницы.
Возможно, это ощущение возникало из-за общей плавности его черт — в нём не было ни одного резкого угла. Нежный и округлый.
Неудивительно, что он всеми силами добивался возможности реставрировать «Игру воды». С такой внешностью, должно быть, нередко сталкивался с предвзятым отношением. Лука просто смотрел на него, не скрывая интереса, но, видимо, Тоджин истолковал это по-своему.
— Я первым попросил о помощи, и, может, выгляжу жалко, но мне правда не по себе от обстановки в отделе.
— Вы не выглядите жалким. Лучше думайте, что теперь просто получаете то отношение, которого заслуживаете.
— Ну…слухи о том, что меня выделяют, всё равно не особо радуют.
— А что я могу поделать, если Анджело решил проявить симпатию?
Лука нарочно сделал вид, что не понимает. И тут же увидел, как у Тоджина расширились глаза. Он прекрасно ловил такие реакции.
— Речь не про Анджело. Про вас! Про то, что вы меня выделяете — вот какие слухи ходят.
— Ну, не без оснований. Это отчасти правда.
Тоджин пробормотал что-то себе под нос. Несмотря на ровный, почти монотонный голос, итальянским он владел свободно.
Но это бормотание прозвучало на другом языке — на корейском. Даже не зная языка, Лука уловил, что тон был не особенно ласковый.
— Вы сейчас ругались? По-корейски? Перед человеком, который этого языка не понимает?
— Это был внутренний монолог. Что теперь, мне и мысли вслух нужно проговаривать на итальянском — с вашего позволения?
— Не ожидал от вас такой мелочности.
На этот раз он не ответил. Но, судя по тому, как начал озираться по сторонам, мужчина попал в точку. Щёки заметно покраснели. Губы скривились, и Тоджин поспешил сменить тему:
— Да. Если искать бумаги, то только там. В кабинете их точно нет. А вы просто сосредоточьтесь на работе. Пока — только на ней.
— Тогда, пожалуйста, не мешайте, когда я в студии.
Только после того как его позвали, Тоджин медленно поднял голову. В его взгляде по-прежнему сквозило недоверие. Лука пожал плечами, но насторожённое выражение с лица парня не исчезло.
Это чувство показалось странным. Его едва ли не открыто принимали за мошенника — и в этом было что-то свежее. Хотя они уже заключили контракт, Тоджин всё ещё ему не доверял — Лука не понимал, почему.
Реставратор с явным вздохом ускорил шаг и ушёл вперёд. Он догнал его за несколько шагов, но тот не скрывал, насколько это его раздражает.
— Не могли бы вы идти чуть поодаль?
— Просто…у меня ощущение, что люди слишком часто бросают любопытные взгляды в нашу сторону.
Луку такое уже давно не удивляло.
— Разве обычно на вас не смотрят?
— Смотрят. Но как правило, это просто: «Что этот азиат делает в Италии?» А не так пристально, как сейчас.
Он и правда выглядел необычно — и миловидная внешность, и другая раса выделяли его. Лука был уверен, что Тоджин уже привык к повышенному вниманию.
Он посмотрел на него вопросительно, и тот поморщился.
— Думаю, всё потому, что я иду рядом с вами…с вами, синьор Орсини.
— Просто мы с вами странно смотримся вместе.
А, теперь стало ясно. Действительно, не самая очевидная пара.
«И вполне себе повод для сплетен».
Подумал Лука. В тесной Венеции слухи распространяются быстро, и попадать в них совсем не хотелось. Но раздражало другое — то, как Тоджин начал ускорять шаг из-за этих взглядов. Мужчина не отставал.
— Ну и пусть. Подумают, будто у нас близкие отношения. Разве это не сыграет вам на руку?
— Мы ведь вне музея. И я, если вы забыли, просто хотел нормального, справедливого отношения, а не чтобы поглядывали так, будто у меня какие-то особые связи.
Серьёзность на круглом лице выглядела особенно выразительно. Лука вдруг заметил, что парень стал немного худее — скулы прорисовались чётче.
— Нет. Но мне нравится есть в одиночестве.
Отказ был резким и безапелляционным. Лука едва не усмехнулся — но сдержался, чтобы не показаться насмешливым.
А тем временем Тоджин краем глаза, кажется, всё-таки посматривал на него — будто надеясь, что тот не обиделся.
— Я уже отвёз картину в дом. С сегодняшнего дня можно приступать к реставрации.
— Хорошо. Чем быстрее — тем лучше.
— Но вы ведь не хотите, чтобы руки дрожали от голода? Давайте сначала поедим.
Выражение лёгкого замешательства на его лице стоило увидеть. Лука подал это как чисто рабочую необходимость, и отказываться стало труднее. Тоджин остановился и подозрительно уставился на него — видимо боялся угодить в какую-то ловушку.
— Просто…у меня может случится несварение, если поем с вами.
После напряжённой сцены это прозвучало до смешного банально.
— Потому что мне с вами некомфортно.
— Пусть мы и работаем вместе, но днём вы — директор, а значит, мой начальник.
— Ну, целоваться-то мы уже пробовали.
Теперь он был в шоке. Его круглые губы ничего не сказали, зато взгляд — да.
Лука понял, что не ошибся. Именно из-за того неловкого, почти случайного поцелуя на приватной вечеринке Тоджин теперь избегал даже упоминания о ней.
Парень быстро собрался и проговорил с искусственным спокойствием. Но глаза забегали.
Их-то он никак не мог контролировать.
И хотя мужчина не собирался впрямь что-то делать — стало немного жаль, что всё, что он может сейчас, это…
— Ну, если не помните — что ж, бывает.
В глазах Тоджина на миг вспыхнула жизнь.
Если он так пугается даже такой мелочи — дальше будет только интереснее.
В тот день Лука перебрал в голове все возможные сценарии, которые могли бы развернуться там, наверху между ним и Тоджином. Как ни посмотри — даже если между ними и случилось лишь случайное касание губ, такая бурная реакция казалась чересчур яркой.
«Что, никто до этого его не целовал, что ли?»
Хотя, даже если и так — вряд ли это его бы удивило. Лука почти решился спросить, но, представив, как Тоджин снова всполошится, передумал.
— Я же сказал, мне некомфортно.
— Если бы вам было по-настоящему некомфортно, вы бы промолчали. А раз говорите — значит, терпимо. Я угощаю. И, если что, есть отличное средство от несварения.
— Почему вы спрашиваете, если вам всё равно, что я отвечаю?
— Я не игнорирую. Я выслушал — и отклонил. Так что говорите, что хотите поесть.
Парень плотно сжал губы. Лука ожидал, что придётся ещё немного поторговаться, но вместо этого услышал только негромкий вздох.
«Интересно, что он в итоге попросит».
Несмотря на всё, что нужно было успеть — и с документами, и с реставрацией — Орсини был готов даже выкатить из гаража машину, которую не заводил уже много лет.
Почему — он и сам не мог объяснить. Но если этот дерзкий реставратор вдруг скажет, что хочет чего-то особенного, мужчина готов был использовать своё имя и заказать для него самое дорогое блюдо в городе. Даже не успев осознать, что это странно, он услышал:
Его лицо было непроницаемым — то ли Тоджин действительно этого хотел, то ли просто дразнил. Лука сдержанно улыбнулся.
— Это не еда. Назовите что-нибудь съедобное, Тоджин.
В итоге он всё же откусил кусок тонкой пиццы. Доставка сюда не осуществлялась, так что Лука сам заехал за «Маргаритой». Сверху было много рукколы, вкус — безупречный. Мужчина пригубил белое вино, в то время как перед Тоджином стояла кола.
Щёки дёрнулись. Он жевал, но глаза были полны недовольства.
— Вы вроде не из таких, но иногда ведёте себя, как самый настоящий местный.
— Просто не хочу, чтобы мой реставратор умер от отравления.
— И что же вы тогда ели в Лондоне?
— Да уж. Ничего удивительного.
Гавайская пицца, фраппучино…даже в Лондоне ему никто не предлагал ничего подобного. А если бы и предложили — он бы отказался. И всё же, глядя на эти надутые щёки, Лука испытывал искушение поддеть его.
— Пусть даже такая еда и мусор, но сейчас мне хотелось именно этого.
— Тогда собирайтесь. Говорят, лучший фраппучино с матча — в Милане. Прокатимся, если уж так хочется.
— Спасибо, не нужно. Надо работать.
Тоджин метнул в Луку сердитый взгляд. Остаток пиццы он почти затолкал себе в рот, жуя с остервенением. Потом быстро вымыл руки, привёл в порядок стол.
Это было странно. Что в этом моменте могла появиться…лёгкая нотка сожаления.
— Всё равно же это эспрессо, верно? Не стоит.
— От кофеина руки начнут дрожать. Не хотелось бы.
Он отмахнулся и пошёл наверх. Лука провожал взглядом его удаляющуюся спину, пока тот с гулкими шагами поднимался по лестнице.
На душе осталось странное, трудно объяснимое ощущение.
Было уже за восемь. С тех пор как он пожил в Англии, его представление о «вечере» сдвинулось в более раннюю сторону, но для Луки — как и для любого итальянца — вечер начинался не раньше девяти.
Перевернул старый проигрыватель и пластинки, заглянул в каждое место, куда могла пролезть хотя бы бумажка. Проверил письменный стол в спальне, углы дивана, керамическую вазу, куда были свалены неоплаченные счета. Там — в этих клочьях повседневности — и пряталась жизнь его тёти, Марисы, всегда будто парившей над землёй.
Просроченные счета, письма с угрозами и последними предупреждениями, несколько посланий с просьбой срочно отправить работы.
Тётя прожила жизнь, не зная, что такое нужда. Значит, не в деньгах было дело, а в лени. Она меняла секретарей, как перчатки, так что и поручить что-то было некому.
«А вдруг она просто выкинула это? И сертификат, и всё прочее…»
Мысль дошла до этой точки — и Лука оттолкнул её.
Выбросить — это тоже усилие. Не в её духе. Он уже было подумал, не поговорить ли с её бывшими секретарями, но прошло двадцать лет, да и помощников у неё была не пара человек.
Лука тихо застонал, и в этот момент зазвонил телефон.
— Вам звонил господин Кит Су Нам. Хочет выставить на аукцион один портрет Вюйара. Говорит, это вещь с историей — покупка его деда, есть и сертификат. Вы его наверняка помните — он несколько раз сотрудничал с вами, когда вы были в аукционном доме. И на похороны синьоры приходил.
* Эдуар Вюйар — французский живописец и график. Известен камерными сценами из повседневной жизни, мягкой палитрой и декоративностью. Его работы отличаются интимной атмосферой и тонкой игрой света.
— Да, но завтра уже улетает в Англию. Говорит, вернётся к Венецианской биеннале. Он хотел бы встретиться с вами хотя бы ненадолго сегодня.
— Скажите, чтобы не шёл в кабинет директора. Лучше — к нам, в офис. Или даже так: пригласите его на ужин. И столик где-нибудь забронируйте. Только вы с нами не идите — просто ужин.
— Поняла. Кстати, сегодня ожидается сильный прилив. Может, вам стоит передвигаться на водном такси?
— Когда определитесь с рестораном — дайте знать. С такси я как-нибудь справлюсь.
Если место директора музея он принял поневоле, то создание аукционного дома было его собственной инициативой.
«Щенок, который продаёт фамильные безделушки».
Сколько раз он слышал это в начале пути.
Хотя сам Лука никогда ничего из дома не продавал, а среди покупателей были состоятельные американцы, понятия не имевшие, кто такие Орсини. Конечно, фамилия тоже играла свою роль — но вовсе не ключевую.
Даже на посту главного аукциониста он всё равно оставался наёмным работником в чужой компании. Сейчас — уже нет.
Теперь, когда вся карьера строилась исключительно под его именем, ему нужен был триумфальный старт.
Первый аукцион просто обязан был стать успешным, и на нём он должен был произвести настоящий фурор. А для этой цели нет ничего лучше, чем «Игра воды».
Если люди так уверены, что Лука Орсини поднялся, распродавая фамильные «побрякушки», ему и самому было любопытно — какой эффект в итоге окажет эта картина.
Лука невольно подумал о Тоджине. Настал вечер, и он уже вполне мог отправиться домой. Странно, тот не показывался. Ни звука, ни шагов по лестнице.
Реставратор вёл себя настолько тихо, что казался незаметным. Мужчина поднялся в студию. Постучал — но ответа не было. Возможно, уснул? Он открыл дверь. К счастью, не заперто.
— Тоджин? Вы не спите? Я ухожу ненадолго.
Глухой голос наконец отозвался. Тоджин застонал, поднимая голову — видимо, долго сидел в таком положении. Когда встал, лицо было бледным, движения плеч и рук — скованными.
В студии из-за картин всегда царила прохлада, но не настолько, чтобы так стынуть. Лука подошёл и невольно коснулся его руки.
Реакция запоздала. Холодные, одеревеневшие пальцы не сопротивлялись, только чуть дрогнули.
— Просто…выпил слишком много кофе.
— Разве вы не говорили, что от кофеина у вас руки могут дрожать?
Он не прикасался к кофе. Молча дёрнулись уголки губ.
— Может, чаю? Внизу, помнится, были пакетики.
Парень выдернул руку и торопливо отодвинул планшет и увеличительное стекло. На столе вперемешку лежали куски холста — «Игры воды», снятые с рамы.
— Думаю, вам стоит на сегодня закончить и пойти отдохнуть.
— Нет. Я должен продолжать. Простите…сегодня…совсем ничего не сделал.
Словно признаваясь в чём-то страшном, реставратор понизил голос. Лука моргнул.
«Он что, правда думает, что я его сейчас отчитывать стану?»
От лица словно отлила вся кровь. Белая рука, лежавшая рядом с лупой, сжата в кулак — и заметно дрожала.
Лука постучал по столу. Тоджин поднял на него глаза. Даже в этом взгляде было что-то хрупкое.
Но, сказав это, он тут же спрятал руки под стол. Лука потёр бровь.
— Синьор Орсини! Вы что себе позволяете?
Да, такие слова были почти жестоки для человека, который отказался от кофе, боясь повредить работе.
— Значит, вы всё-таки просто нервничаете.
На это Тоджин уже не ответил. В глазах — раздражение, но возразить нечем. Он так настойчиво добивался права заниматься реставрацией сам — а теперь вот так.
— Я думал, вы не из тех, кто волнуется.
Лука всегда думал о Тоджине как о чём-то округлом, цельном, сдержанном. Но время от времени тот неожиданно приоткрывал свою мягкую сердцевину — и тогда разница между обликом и сутью казалась почти ошеломляющей. Будто кто-то плеснул холодной воды в лицо. И всё же — это ощущение ему даже нравилось.
Он мельком взглянул на часы и сел. Пора было выдвигаться к ужину.
Тот немного замешкался, но присел.
— Расскажите, почему вы дрожите?
Максимальная ставка на аукционе — один миллион семьсот семьдесят пять тысяч долларов. Картина Вюйара, одного из ярчайших представителей французского искусства девятнадцатого века, уже ждала своего часа — и Луку.
* Примерно 163 миллиона рублей.
Хотя по идее он сам должен был умолять клиента доверить эту продажу, но опаздывал. Без сомнений, опаздывал.
И всё же — Лука остался здесь.
— Вы дрожите потому, что работа слишком дорогая?
Губы Тоджина были плотно сжаты. Он не ответил. Мужчина тихо хмыкнул.
— Хотя, кто знает, насколько она вообще дорога, раз её никогда не выставляли на торги и не продавали. Вполне возможно, что работы, восстановленные в Уффици, стоили и больше.
— К тому же в реставрации главное — возможность вернуть всё к исходному виду. Так что даже если что-то пойдёт не так, это ведь можно будет исправить, верно?
— По правилам — да. Но на деле всё не так-то просто…да и на этот раз…сроки…
Его белоснежная рука была сжата в кулак до тех пор, пока кожа не окрасилась в красный цвет. Он замолчал, будто только что проговорился.
День предпросмотра — день, когда компания Луки впервые выйдет в публичное поле. Он поставил крайнюю дату — не позже этого момента. Три, максимум четыре месяца. Лука прекрасно знал, насколько может растянуться реставрация — и насколько это ненадёжный срок.
Но сам же Тоджин сказал, что справится. Он не забыл. И не хотел прикрываться оправданиями, что не хватило времени.
Все его мысли были как на ладони — поразительная прозрачность, почти трогательная в своей ответственности.
— Начнёте — и волнение пройдёт. Вам же не привыкать. В Уффици вы ведь восстанавливали даже Тициана — работали над картиной шестнадцатого века — и ничего.
* Тициан Вечеллио — великий художник итальянского Возрождения, мастер венецианской школы. Прославился тонкой передачей цвета, света и эмоций. Его картины хранятся в крупнейших музеях мира, включая Уффици.
— Всё происходило иначе: были подробные рекомендации, и повреждения не такие серьёзные. Немного волновался, да. Но так сильно — впервые.
Эта работа и правда была сложнее. Лука это понимал. «Игра воды» была почти уничтожена, да и как выглядел оригинал — почти никто толком не знал.
И всё-таки — сильнее, чем с Тицианом? Удивительная избирательность.
— Это нормально. Люди нервничают, Тоджин. Вы не робот.
— Но это ведь не про вас, синьор Орсини.
— Кто сказал, что я не волнуюсь? Я тоже дрожу.
Лука откинулся на спинку кресла. На лице реставратора, не умевшего скрывать эмоции, промелькнуло недоверие.
Люди всегда воспринимали Луку Орсини как человека, уже готового, отшлифованного, без изъянов. И его это особо не задевало — отчасти ведь так оно и было.
Но ведь он тоже испытывал тревогу, страх, зависть, усталость. Просто его научили эти чувства скрывать.
— Со временем привыкаешь, и волнение уходит. Я, между прочим, тоже обычный человек. И тоже дрожу. Особенно перед крупными аукционами.
— Спасибо за утешение, но не обязательно же так врать.
— Вы? Обычный? Простите, но это не звучит правдоподобно.
— Ладно, что ж. Перед большими торгами я, значит, сначала поплачу, потом покричу, приму таблетку, выкурю косячок, перекрещусь и только после этого выхожу на сцену.
На самом деле ему уже следовало бы поспешить — если он хотел заполучить ту самую картину Вюйара. Но этот бессмысленный, даже нелепый разговор казался ему куда интереснее.
Тоджин даже не пытался закрыть рот от удивления. Сузив глаза, он оглядел его с ног до головы, будто проверяя, не шутит ли.
Мужчина с серьёзным видом пожал плечами. Тоджин не скрывал, что в ужасе. Первым не выдержал Лука — рассмеялся. И даже тогда реставратор, казалось, не понял, шутка это или нет.
— Я действительно перекрещиваюсь. Привычка.
Тот по-прежнему смотрел на него с подозрением, потом устало потёр шею.
— Может, и мне перекреститься?
Тоджин жил в Италии уже седьмой год, но даже не знал, как правильно это делать — его рука лениво поводила в воздухе, скорее шутливо.
Это не походило на него. Вздох, с которым он это произнёс, был слишком обречённым. Ему куда больше шли самоуверенность и лёгкое нахальство. Лука взял его за руку.
— Знаете, что помогает от волнения?
Видимо, действительно стало любопытно — стоило упомянуть о «способе», как глаза, ещё минуту назад безжизненные, вдруг заискрились интересом.
— Переключить внимание на что-то другое.
— Если отвлечься, это только помешает работе.
— Настолько не доверяете собственным рукам? Говорят ведь, руки помнят больше, чем голова.
— Простите, а вы когда-нибудь занимались реставрацией?
— Это Мариса так говорила, когда писала картины.
Лука специально упомянул тётю — и, как и ожидал, это сработало. Тоджин лишь с запоздалым вниманием посмотрел на их сцепленные руки, но больше ничего не сказал.
— Нет, ну…на что мне сейчас отвлекаться? Я с ума схожу из-за этой картины. Все мысли о ней.
Тоджин слегка склонил голову набок, внимательно слушая.
«Дальше я вряд ли смогу быть полезен».
Он и так уже сказал всё, что должен был. Пора ехать в ресторан.
«Во всём нужна мера, даже в попытках успокоить».
И всё же в том, как этот тревожный реставратор чуть разомкнул губы и наклонил голову, было что-то соблазнительное.
В его маленькой голове, похоже, не оставалось места ни для чего, кроме картины.
Взгляд Луки упал на пятнышко на щеке реставратора, мазок краски. Этот след резко контрастировал с тоном кожи, привлекая внимание.
«Интересно, а щека у него тоже прохладная, как и рука?»
Желание прикоснуться к его лицу вспыхнуло неожиданно. Это не являлось попыткой подразнить его, скорее искренним порывом. Лука даже не задумывался о том, что подумает Тоджин.
— Я могу помочь. Теперь мы в одной лодке.
← предыдущая | следующая →
Выполнено каналом: marimo
Поддержать донатом: boosty
Приобрести доступ в закрытый telegram-канал [Комната 402]: boosty (эксклюзивы от Марка: контент без цензуры, аудиодрамы, новеллы и манхвы, которых нет на основном канале).