Sugar Sugar | Глава 55

– Угу, - пробормотал Шан.

– Хорошо, что у Ивана хорошее настроение. Значит, и у меня тоже, - будто бы с непривычки произнёс он, и я невольно усмехнулся.

– Очевидные вещи говоришь.

– А вот и нет.

Шан тут же покачал головой.

– Не всегда, когда я делаю что-то приятное, у Ивана поднимается настроение.

– …

Я потерял дар речи. Внезапно стало не по себе от того, что мы обычно так спокойно находились вместе.

Шан был прав.

Шан Иванов Милич - уже не тот маленький мальчик. С того, что радуюсь я, вовсе не следует, что рад и он. А уж наоборот - и подавно.

То, чего хочет большой Шан, наверняка сильно отличается от того, чего хочу я. Как тогда, когда он хотел набить мне новые татуировки.

Нет, но сегодня Шан сделал то, чего хотел я. Я снова напомнил себе об этом.

Как бы то ни было, добро есть добро. То, что он сделал сегодня, - заслуживает искренней благодарности.

Как и в случае с мальчиком.

– Кстати, а тот мальчик поправился? - я спросил как можно более безразличным тоном, но на самом деле мне было не всё равно.

В тот момент, когда имя мальчика слетело с моих губ, я напрягся. Боялся, что Шан снова станет странным.

Зря спросил? Может, для мальчика лучше всего, чтобы Шан вообще о нём не вспоминал.

Шан молча вертел в руках телефон, лежащий рядом, и я начал немного нервничать.

Но кое-что насчёт мальчика я хотел прояснить. Пока я ещё чувствую благодарность за его доброту и пока это не может быть истолковано превратно, стоит сказать.

Я уже мысленно подбирал слова, как вдруг…

– Я…

Только я начал говорить, как Шан включил экран и протянул мне телефон. Я невольно бросил взгляд.

– Посмотрите.

На экране был мальчик.

Мальчик в больничной пижаме спал, укрывшись одеялом, поверх которого лежала сегодняшняя газета. Лучшего доказательства того, что с ним всё в порядке, чем короткое видео, снятое на фоне палаты, и не придумать. Я присмотрелся: опухоль уже превратилась в синяк, а отёк с век заметно спал.

Судя по дате, видео было снято сегодня днём.

То, что он будто бы заранее приготовил это видео и протянул мне, задело что-то внутри. Я невольно спросил:

– Неужели ты снимаешь это каждый день?

Но Шан ответил так, будто это само собой разумеется:

– Я велел снимать на случай, если Иван когда-нибудь спросит. Когда поправится, я дал приказ отдать его на усыновление в Америку.

Деловая хватка бизнесмена. Впрочем, в той больнице, наверное, и самим спокойнее, когда они так докладывают.

Я молчал, а Шан снова спросил:

– Так что Иван?

В его взгляде читалось: «говорите, что хотели». Я на мгновение задумался.

Стоит ли сейчас говорить, что я хотел ответить на его прежний вопрос: воспринимал ли я его, как того мальчишку?

Я колебался.

Но раз уж Шан даже снял видео с мальчиком, видимо, он и правда о нём беспокоится. Я не мог продолжать молчать.

– Для меня ты был не просто мальчишкой из соседней квартиры.

Но стоило мне выпалить это, как слова показались мне самому странными. Настолько неловко, что я опустил взгляд.

– Когда я увидел, как тот мальчик лежал в снегу, я невольно вспомнил тебя. Я не ко всем детям так отношусь…

Не то чтобы я не мог оставить любого ребёнка.

Я не договорил, что не мог оставить того мальчика, потому что он напомнил мне тебя.

Говорить такое на трезвую голову было чудовищно неловко.

Я не мог заставить себя произнести следующие слова.

Что, хоть ты и вырос в наркобарона - вернее, ты и есть он, - но я рад, что ты жив и здоров.

Это была мысль, которая пришла мне в голову на рассвете, когда меня рвало и корчило в ломке.

Что ты не стал таким торчком, как я, и не пострадал, как тот мальчик.

Смешно, что эта мысль пришла мне в голову, когда я лежал на полу в ванной, заставленной разными видами наркотиков на яхте наркобарона, - но это было искренне.

Что уж лучше пусть ты будешь тем, кто проливает чужую кровь, а не истекаешь своей в этой жестоком мире.

В конце концов, лучше торговать наркотиками, чем быть наркоманом.

Конечно, лучше всего было бы стать обычным человеком. Но раз уж это невозможно, то не могу же я винить тебя за то, что ты стал большой шишкой. Чем бы ты ни стал, это лучше, чем умереть маленьким мальчиком и быть похороненным в безымянной могиле. Лучше, чтобы за дверью стоял живой и здоровый Шан.

Но едва я подумал об этом, меня чуть не стошнило от собственной эгоистичности и наглости. Меня захлестнуло отвращение к себе, и я так и не произнёс это вслух, а просто проглотил.

– Ты был для меня важен.

Я сказал только то, что мог сказать искренне.

Как десять лет назад благодаря тебе я снова захотел жить. Как я смог пережить тот кошмар в тюрьме и выйти оттуда живым, - всё это, только благодаря тебе.

– Шан, ты даже не представляешь, насколько ты был дорог мне.

Тогда Шан внезапно спросил:

– А сейчас?

Я и сам не заметил, что говорил в прошедшем времени.

Я понял это только после того, как Шан указал на это.

Я поднял голову. Шан смотрел на меня странным взглядом. На мгновение этот большой мужчина передо мной снова показался мне тем маленьким мальчиком с голубыми глазами.

Я сам не заметил, как, словно успокаивая его, начал выкладывать правду:

– Это не изменилось.

Не может измениться. Такое не меняется. Это просто факт, существующий в этом мире. Как факт того, что я когда-нибудь умру, не отменяет факта моего рождения. То, насколько ты был дорог мне, не изменится…

Я не пил, не принимал наркотиков, был в трезвом уме, но стоило мне подумать, что я успокаиваю ребёнка, как слова хлынули из горла. Всё это время Шан молча слушал. Потом, после долгого молчания, переспросил:

– А сейчас я разве не могу быть тем же самым?

– Ты…

Что за чушь? Я же говорю, такое не меняется.

Конечно, и сейчас ты тоже дорог, - я пытался сказать это.

Но дальше слова застряли в горле, будто его сдавали. Словно то, что тот дорогой, бесконечно дорогой маленький мальчик выжил и остался цел, - это хорошо, но это не значит, что он - одно и то же с этим крупным магнатом передо мной.

Между ними двумя бурлили десятки предложений, которые я никак не мог завершить точкой. Насколько ты был дорог мне - и что ты со мной сделал. Эти два предложения никак не складывались воедино.

Я рад, что Шан выжил.

Но нынешний Шан…

В общем, они разные.

Это сбивало с толку, но для меня это было правдой. Большой мужчина передо мной проявлял ко мне слепую привязанность и заботу, но, казалось, она была не для меня. Как и моя привязанность была не для него.

Шан плотно сжал губы. И после долгой тишины вдруг выдохнул:

– …Я был неправ.

Слишком неожиданные слова сорвались с его губ.

От неожиданности я на мгновение усомнился в своих ушах. Поражённый, я поднял взгляд на Шана и переспросил:

– Что?

Шан посмотрел на меня с совершенно поникшим лицом.

– Мне жаль.

Это были его вторые слова. Я не знал, за что именно он извиняется, но меня будто оглушило.

Я не мог вымолвить ни слова и просто смотрел на лицо Шана. Маленький Шан не был ни в чём виноват передо мной. Виноват был взрослый Шан.

Внезапно все те незаконченные предложения, которым я так и не смог поставить точку, хлынули обратно между мной и Шаном. Шан дал мне наркотики. Шан избил меня. Шан изнасиловал меня. Шан мне…

– Я больше так не буду, - сказал Шан.

У меня вырвался невольный смешок. Извинение, которого я никак не ожидал.

Будто меня со всей силы ударили.

Это были слова, которые я учил его когда-то давно, в той маленькой квартире.

– Я был неправ. Простите. Я больше так не буду.

После того как Шан сунул руки к моим армейским вещам и, порезавшись ножом, попал в больницу, я заставил его поклясться, что он больше так не сделает, и учил его этим трём фразам - извинениям, которые нужно было запомнить.

– Тогда меня простят? - спросил маленький Шан. Я улыбнулся и погладил его по светлым волосам на маленькой голове.

– Конечно. Обязательно.

По крайней мере, я тебя прощу.

Что бы ты ни сделал.

Тогда Шан, склонив голову, спросил:

– Это что-то вроде магии?

Это было как раз то время, когда его тронула сказка о Жар-птице. Он, видимо, верил, что в мире существует что-то с магической силой - как перо Жар-птицы, которое помогло Ивану-царевичу одолеть злого царя и спасти царевну. От такого детского вопроса я фыркнул.

Да, между людьми эти слова хотя бы раз действительно могут сработать, словно перо Жар-птицы. Если использовать их слишком часто, эффект ослабнет, а на соседку они, возможно, вообще не подействуют, но передо мной - пользуйся сколько хочешь.

Только не поранься сам.

Вот с таким настроем я учил его.

– Для меня - да.

Тогда Шан, обрадовавшись, побежал прочь, размахивая рукой, всё ещё перевязанной бинтами.

– Я был неправ! Простите! Я больше так не буду…!

Воспоминание было таким ярким, будто это произошло вчера.

Я плотно сжал губы. За всю свою жизнь я услышал эти три фразы в реальности впервые за десять лет.

Шан украдкой взглянул на меня.

На его лице была осторожность, словно не знал, как я отреагирую.

Что это лицо, что эти три фразы…

Я не мог смотреть на Шана и уставился в потолок. Как ни смешно, но в одно мгновение внутри у меня всё размягчилось.

В голове снова всплыли слова, сказанные неделю назад: «Вы, учитель, мягкосердечный, если на вас надавить…». Чёрт возьми, это было правдой.

«И всё же - извинения, это неожиданно», - повторял я про себя. Если подумать, даже спустя десять лет ему всего лишь двадцать - двадцать один. В армию в таком возрасте поступало много зелёных новобранцев, которых дедовщина доводила до слёз. Мне даже захотелось заступиться за него: «Раз уж он осознал свою вину, это чего-то да стоит».

Я думал, что тот жалкий, никчёмный солдат из прошлого давно умер, но после встречи с Шаном он то и дело воскресал во мне.

Слова «Всё в порядке» готовы были сорваться с губ, но я с трудом проглотил их.

Нет. Ещё не всё в порядке.

Но смех уже готов был политься, как слёзы. Я опустил голову, пытаясь подавить воспоминания и эмоции, готовые вырваться наружу. Однако Шан, похоже, неверно истолковал мою реакцию.

Он схватил рюмку, которую до краёв наполнил, и одним махом осушил её. Затем резко встал.

И, глядя на меня сверху вниз, спросил:

– Если я постараюсь… это ещё возможно, правда?

Я хотел переспросить: «Что именно возможно, если постараться?» Но, подняв взгляд, увидел лицо Шана, погружённого в глубокие раздумья.

Увидев лицо этого молодого, нетерпеливого парня, я сразу понял. Он только что извинился и теперь спрашивает: «Могу ли я снова стать для вас дорогим?»

Мне вспомнилось, как он всегда, сделав что-то хорошее, тут же ждал благодарности.

Я чуть не фыркнул.

У молодого Шана терпения было не больше, чем у ребёнка.

И всё же, если я не дам положительного ответа, это, похоже, очень сильно ранит его. Я признал, что по отношению к Шану я слишком мягок. Иначе и быть не могло. Воспоминания о тех днях были только у нас двоих - у меня и Шана. В конце концов я открыл рот.

– Мы же вместе.

Ты ведь этого хотел.

«Я уже сделал так, как ты хотел», - мне хотелось сказать это. Тогда Шан улыбнулся и наклонился ко мне. От него донёсся резкий запах алкоголя. Я вздрогнул, а он подхватил меня на руки. Моё сидячее тело резко поднялось вверх, и я оказался стоящим лицом к лицу с Шаном. Мы были так близко, что чувствовали дыхание друг друга, и моё тело оцепенело.

– Да, мы вместе.

Шан шептал мне на ухо.

– Когда-нибудь татуировки исчезнут. Когда-нибудь вы станцуете со мной.

Шан тихо добавил:

– Без алкоголя и наркотиков. На трезвую голову.

Мне хотелось спросить: «С какой стати я вообще должен с тобой танцевать?» Но глаза Шана сверкали так ослепительно, что я не решился возразить. Шан крепко, почти умоляюще, обнял меня. Стало трудно дышать, но, услышав его настойчивый голос, я, к своему удивлению, почувствовал, как напряжение отпускает.

– Давайте так и сделаем, Иван.

За эту неделю, проведённую вместе, каждый раз, когда мы были слишком близко, мне становилось не по себе. Но впервые после таких объятий напряжение отпустило.

Пока я медленно переводил дыхание и размышлял об этом, мне показалось, что Шан предложил потанцевать, чтобы отпраздновать, когда я полностью выздоровею, раз уж он проявил ко мне такую ​​доброту.

В конце концов, высокопоставленные чины устраивают вальсы в честь Дня Победы. Если наступит такой день, почему бы и нет.

В конце концов я кивнул.

Глаза, которые были настолько близко, что я не различал, какие они, голубые или серые, сверкали, как уличные фонари, отражающиеся в питерском водоканале. Это были глаза полные радости. Видимо, одного моего кивка показалось мало, поэтому Шан решил закрепить это словами.

– Обещаете?

Мне ничего не оставалось, кроме как ответить.

– Да.

Тогда Шан ярко улыбнулся и прикоснулся губами к моей щеке, а затем отстранился. Мягкое прикосновение и тепло коснулись меня, а затем исчезли.

В памяти осталась его улыбка, казавшаяся одновременно и по-детски наивной, и по-взрослому зрелой.