Sugar Sugar | Глава 11

– Учитель, учитель! – голос мальчика звучал всё громче. Он гордился тем, что дочитал книгу самостоятельно.

– Ты всё про Серёжу прочитал?

Смущённо взглянув на сборник сказок Хармса, Шан замялся. Я перефразировал вопрос:

– Что случилось с Иваном?

– Самовар не дал Ивану кипятка!*

*"Иван Иваныч Самовар" - стихотворение Даниила Хармса.

Шан затараторил:

– Все члены семьи пришли по очереди, чтобы попить чаю, но младший Иван опоздал и плохо себя вёл, и самовар не дал ему кипятка.

На самом деле младшего сына звали не Иваном, а Серёжей. Я открыл сборник сказок Хармса, который читал Шан. Вчера я разрешил ему заменить имя главного героя, потому что он совсем не мог сосредоточиться на сказках, где не было моего имени.

Открыв книгу, я заметил, что мальчик перечеркнул имя "Серёжа" и написал поверх него «Иван». От первой до последней страницы каждая строчка была исправлена. Я даже подумал, что он не читал книгу и просто с удовольствием исписал страницы именем «Иван».

Проблема заключалась в том, что Шан совершенно не помнил первоначальное имя.

– Когда пойдёшь в школу, там будешь читать романы Толстого. В «Войне и мире», например, больше сотни имён. Тебе теперь надо запоминать и другие.

Я вспомнил, как нас, старшеклассников, заставляли зубрить «Анну Каренину». Вероятно, с тех пор мало что изменилось. Несмотря на то, что Толстой был великим писателем, которым восхищался Запад, и народным героем, для многих студентов он был одним из тех авторов, из-за которого хотелось возненавидеть свою родину.

Когда тебя бомбардируют длинными предложениями, совершенно непригодными для заучивания, начинаешь теряться. К тому же, когда заучиваешь более сотни имён и генеалогических древ, кажется, что душа действительно покидает тело. Если даже мне это казалось сложным испытанием для памяти, то для Шана это станет настоящей пыткой. Но меня утешало, что стоило мне его отругать, как он тут же начал повторять: «Серёжа, Серёжа». Видимо, обещание покатать на самолёте сработало.

Когда у мальчика возникали трудности, он имитировал звук летящего истребителя. Шан долго бегал по комнате, изображая самолёт, а потом подошёл ко мне и спросил:

– А можно мне не ходить в школу, а чтобы Вы меня всему научили? А если я хорошо справлюсь, то покатаете меня на самолёте…

Он задал вопрос так, будто это только что пришло ему в голову, но было очевидно, что он долго обдумывал, как спросить. Увидев его серьёзные голубые глаза, смотрящие на меня, я с трудом сдержал смех. Уверен, он долго думал, прежде чем принять решение.

– Нельзя, - покачав головой, ответил я.

Лицо Шана выглядело так, будто он сейчас заплачет. Теперь парень мог с лёгкостью выражать симпатию и антипатию. Но он никогда не спрашивал «почему», не плакал и не капризничал.

Глядя в его голубые глаза, я вдруг вспомнил, как сильно злился, когда отец в таком же возрасте запретил мне играть с самолётиками. «Почему? Почему нельзя? Хочу! Хочу!» - я продолжал спрашивать, не обращая внимания на то, что я уже вырос настолько, что мои колени подогнулись, когда я бросился к отцу. Сейчас понимаю, что это было просто капризом, меня очень сильно разбаловали.

Вспомнилось, как моя сестра, обняв маму, показывала мне язык. А потом, когда меня отругали за то, что я её ударил, она снова передразнила меня. Но тогда я всё равно спрашивал:

«Почему нельзя?»

После того, как мою сестру удочерили, и я один попал в детский дом, то больше не задавал этого вопроса...

Я печально посмотрел на ребёнка, который даже не пытался капризничать. Он не задавал вопросов, а просто, после долгих раздумий спросил, можно ли так сделать. Обычно я просто отвечал «нельзя», но сейчас меня что-то останавливало. И я добавил объяснение:

– Я не смогу тебя хорошо научить. Ты должен ходить в школу. Там ты узнаешь много нового и сможешь зарабатывать на жизнь, когда вырастешь.

Действительно ли знания помогут заработать на жизнь? Я вдруг заколебался. Чему сейчас нужно учиться, чтобы выжить? И всё же, лучше был образованным, чем оставаться невеждой.

– Ну, буду рад, если ты ещё и прокормишь меня, – я попытался отшутиться, но неудачно.

Увидев, что глаза ребёнка покраснели, хотя он и не плакал, я заколебался и добавил:

– Но если будешь хорошо учиться, то я тебя обязательно покатаю на самолёте.

Больше я ничего не мог обещать. Я был военным без семьи. Это означало, что меня в первую очередь призовут туда, независимо от того, где находился фронт. Если Чечня продолжит совершать теракты, и у пьяницы Ельцина сдадут нервы, то меня могут перебросить в Грозный. А если в Грузии возникнут беспорядки, то меня тут же отправят в Абхазию.

Ростов-на-Дону, Новочеркасск… Если приказ поступит, то времени у меня будет немного. Я даже не смогу сказать Шану, в какой части служу, и попрощаться как следует.

Когда ты будешь ходить в школу, у тебя появятся друзья. Скоро ты поймёшь, что обещание покатать на самолёте от соседа, работающего госслужащим, всего лишь пустые слова. И если мне повезёт сдержать своё обещание, то это будет замечательно...

Шан, похоже, не совсем меня понял. Но он, кажется, осознал, что я хочу что-то для него сделать. Он немного повеселел.

Я порылся в кармане своего рюкзака, вытащил оттуда мятную конфету, а затем положил её ему в рот и включил радио.

– Сегодня мы потренируемся писать под диктовку.

На Московском радио должен был начаться эфир «Красная площадь». Из аппарата раздался треск и звук летящего истребителя. Шан, который всегда с удовольствием имитировал этот звук, на этот раз стоял тихо, словно находился в оцепенении. Но когда заиграла песня, он взял тетрадь и приготовился записывать имя певца. Я просил его записывать имена и слова, которые передавали по радио, уже неделю. Этот способ оказался довольно эффективным.

– Владимир...

Шан сначала записал имя певца. Он ещё не мог сразу записать название и фамилию. Я произнёс название песни:

– Кони привередливые...

У Шана возникли трудности. Я повторил медленнее.

– Запиши слово «конь». Лошадь, ну, животное. Это животное боится и постоянно пытается отступить назад.

Шан что-то бормоча, принялся писать. Я вспомнил сентиментальное замечание старухи Перруцы о том, что времена действительно изменились, раз теперь по Московскому радио крутят песни Высоцкого. В детстве старшеклассники тайком слушали песни Виктора Цоя и Высоцкого. Слушая их по радио, я тоже думал, что мир действительно изменился.

Я не был поклонником этих вопиющих песен, но хорошо, что Шан слушал разную музыку. Как бы сказал наш «пьяница», сейчас было время перемен. Когда не знаешь, куда двигаться дальше, лучше знать Толстого и Высоцкого, чем только автоматы и бронетехнику.

По крайней мере, у Шана будет другой путь, кроме военной службы, в отличие от меня.

– Вдоль обрыва… - как только я произнёс первую строчку песни, Шан несколько раз повторил: «Обрыв, обрыв», прежде чем с трудом открыть словарь. В этот момент в комнате зазвонил телефон. Я сделал радио погромче и сказал:

– Продолжай записывать.

Бросив быстрый взгляд на Шана, я вошёл в комнату. Мне почти никогда не звонили. На всякий случай я плотно закрыл дверь. Мне вспомнился человек, который занимался уведомлениями по телефону: Куренов, старший офицер, который звонил мне только в экстренных случаях. Вспомнив его суровое лицо, я напрягся и поднял трубку.

– Мыслеников слушает.

Однако из трубки донёсся слишком знакомый голос:

– С училкой возишься?

Это был Олег.

Вмиг напряжение спало. Отбросив все возможные варианты, которые промелькнули в голове, я вздохнул и нахмурился:

– Ты зачем позвонил, чушь всякую нести?

– Борис попросил узнать, не звонил ли ты его двоюродной сестре.

Это была самая бесполезная вещь, которую я когда-либо слышал.

Я собирался что-то сказать в ответ, но вдруг услышал странный звук из-за двери. Едва различимый, похожий на крик. Я подумал, что это песня, но она звучала отчаяннее, чем воющие песни Высоцкого.

– Тебе стоит встретиться…

– Отбой, - сказал я и, положив трубку, тут же распахнул дверь. Как только я её открыл, услышал крик:

– Иван! Иван! - кричал он моё имя. Этот крик вместе с визгом пронзил мне душу.

Выбежав, я увидел, что в руку Шана воткнут нож.

– !..

Кровь фонтаном хлестала из руки мальчика, который побледнел и кричал не переставая. Лезвие ножа всё ещё дрожало. Видимо, пока меня не было, он пытался отчаянно вытащить его. Кровь лилась ручьём. Я подбежал, схватил Шана и прижал его руку. Кровь брызнула даже мне на лицо.

Я надавил на руку мальчика, но остановить кровотечение было непросто.

– Иван, Иван… - Шан еле дышал, выкрикивая моё имя. Силой удерживая ребёнка, у которого был шок, я нажал на его виски.

Когда потащил его к столу, то на что-то наступил. Это был мятный леденец. Тут я понял, что произошло. Он хотел самостоятельно достать леденец из кармана рюкзака и нажал при этом на пружинный механизм ножа. Испугавшись лезвия, он попытался остановить его, но нож вонзился ему в руку.

В нормальных условиях эта штука выстреливает на три метра. И я всегда хотел убрать её, ведь до несчастного случая было совсем недолго!..

Кто разрешил рыться в моих вещах? Эти слова уже были готовы сорваться с языка, но вместо них я произнёс совсем другое:

– Шан! Шан! Держись!

Я спасу тебя...

– Иван, Иван, Иван… - это всё, что мог произнести Шан. Я прижимал дрожащего и задыхающегося мальчика к себе. Схватив верёвку, лежавшую на столе, я перетянул ею руку выше локтя. «Всё хорошо, держись! Всё хорошо!» – повторял я, туго её затягивая. Кровь перестала бить фонтаном, а лишь медленно стекала вниз.

С Шаном на руках я бросился к телефону. Набрав номер части, услышал голос Олега.

– Олег!

– Что такое? Неужели ты всё-таки решил встретиться с…

Я заорал в трубку:

– Немедленно отправь скорую ко мне домой! Быстро!

Я не услышал ни слова из голоса Олега, спрашивающегося что-то о Чечне, Кавказе и терактах. Глаза Шана закатились. Сжимая трубку, я кричал:

– Приготовь операционную! Нож воткнулся в руку десятилетнему ребёнку! Это несчастный случай! Я беру на себя всю ответственность, но отправь скорую немедленно!