Дорогая извращённая мечта | Глава 7

Со Чжэ Рим, который давно перерос меня, вырос настолько, что сейчас трудно даже с первого взгляда определить его точный рост. Его тело, которое когда-то было лишь худым и вытянутым, теперь стало таким крепким, как у спортсмена, и трудно найти на улице кого-то с лучшим телосложением, чем у него.

Пальцы, которые в детстве были короткими и милыми, тоже вытянулись, а его ладони стали толще, и на каждом суставе образовались мозоли. Вдобавок к мозолям было много мелких шрамов. Он так часто травмировал руки, что иногда вместо пластыря приходилось накладывать бинты. Каждый раз, когда я видел его повреждённые руки, мне становилось жаль, что я предложил ему заняться кулинарией.

В конце концов, как бы ни рос и ни крепился этот парень, в глазах Чжэ Ана Чжэ Рим всё ещё казался ребёнком. Тот мягкий и невинный ребёнок, который с трудом нёс рюкзак размером с себя и с опаской нажимал на дверной звонок, всхлипывая.

Это было естественно. Ведь Чжэ Ан вырос вместе с Со Чжэ Римом с тех пор, как Чжэ Ану было пятнадцать, а Со Чжэ Риму всего десять лет. Со Чжэ Риму не понравились бы эти слова, но сколько бы лет ни прошло и каким бы сильно тот не возмужал, для Чжэ Ана Со Чжэ Рим оставался лишь десятилетним мальчиком, который смотрел на него со слезами на глазах.

Прошло пять лет с тех пор, как Со Чжэ Рим стал жить отдельно, а до этого они прожили вместе целых тринадцать лет.

К сожалению, я не особо помню, чтобы как-то о нём заботился. Разделить с ним порцию риса. Забрать его стирку нижнего белья и постирать вместе со своим в стиральной машине. Подписать за него школьные мероприятия, где требовалась подпись. Я просто выполнял свой долг, занимаясь этими мелочами быта.

Но, несмотря на это, Со Чжэ Рим вырос таким хорошим человеком. Он вырос настолько хорошим, что даже мне, не родителю, есть чем гордиться. Со Чжэ Рим не был особенно талантлив в учебе, но у него было кое-что, что он делал на уровне профессионала. Это была кулинария. Я впервые осознал это в то воскресное утро, когда Со Чжэ Рим, будучи всего лишь учеником средней школы, приготовил мне завтрак и ждал меня.

На рисе, покрытом слегка поджаренной яичницей поднимался пар. Чжэ Ан, которого неожиданно угостили завтраком, без особых ожиданий откусил кусочек яичницы и невольно выпалил: "Да ты сможешь стать поваром!". Яичница, приготовленная всего лишь подростком, был самым вкусным блюдом, которое Чжэ Ан когда-либо ел.

Со Чжэ Рим ничего не ответил на похвалу и быстро доел свою порцию, но Чжэ Ан отчётливо видел, как покраснели маленькие мочки ушей Со Чжэ Рима, когда тот относил тарелку в раковину.

Постепенно он стал чаще готовить гарниры и супы, а потом и вовсе взял на себя приготовление еды, а Чжэ Ан мыл посуду. Чжэ Ан, вспоминая покрасневшие от похвалы уши, каждый раз оставлял отзывы о еде, когда ел гарниры: "Вкусно, ты можешь стать поваром, мне хочется съесть ещё одну тарелку риса". Как ни странно, Со Чжэ Рим каждый раз краснел от этих однообразных и банальных похвал.

Сразу после совершеннолетия Со Чжэ Рим уехал за границу, чтобы год учиться кулинарии, а через несколько лет после возвращения в Корею стал владельцем одного из самых престижных ресторанов в Сеуле. Чжэ Ан подписывая его табель успеваемости ещё в школе, ворчал, как он будет зарабатывать на жизнь, когда вырастет, но он зарабатывал на жизнь гораздо лучше, чем Чжэ Ан, государственный служащий.

"Поэтому я могу уйти, не беспокоясь".

Чжэ Ан, бесконечно продолжая думать о Со Чжэ Риме, посмотрел на капельницу, воткнутую в его руку, и медленно повернул голову.

Бессильный взгляд Чжэ Ана упал на консоль. Ваза, похожая по тону на консоль, была всего лишь объектом, в ней не было ни цветка, ни травинки. Медленно поднявшись с кровати, Чжэ Ан, пошатываясь, подошёл к вазе. Он протянул руку и взял вазу.

Он хотел бросить вазу на пол, но остановился, опасаясь, что звук просочится наружу. Он натянул одеяло на вазу и несколько раз ударил ею об пол. Даже от этих движений у него закружилась голова, а ноги подкосились.

В тот момент, когда из-под одеяла донесся хрустящий звук, он откинул одеяло. Большой кусок безжизненно упал на пол.

– …

Чжэ Ан сжал в руке осколок и, сглотнув сухую слюну, полоснул им по запястью. Ощущение, как керамический осколок скребёт и рассекает кожу, было отчётливым. Порез обнажил плоть, и кровь хлынула довольно странным образом, но боли почти не было. Возможно, из-за лекарств, а может, угарный газ ещё не выветрился из организма, притупив чувства. Как бы то ни было, для труса это было удачей.

В полумрачном сознании рука двигалась всё решительнее, и вскоре струйки крови закапали с запястья на пол. Кровь лилась потоком, не останавливаясь, даже когда Чжэ Ан перестал резать. Он просто опустил руки и снова откинулся на кровать.

Чжэ Ан чувствовал, как по запястью распространяется тепло, и тупо смотрел в потолок. Когда он пытался покончить с собой в машине, то беспокоился о том, кто найдёт его тело и позаботится о нём. Он специально не стал умирать дома, потому что не хотел, чтобы именно Со Чжэ Рим нашёл его тело.

Но, к сожалению, сейчас у Чжэ Ана не было ни душевных сил, ни желания заботиться о Со Чжэ Риме.

"Прости, прости".

Глаза Чжэ Ана медленно закрылись, и он снова попросил прощения.