ГЛАВА 42
Леон открыл глаза посреди ночи. Раздался слабый крик, а за окном густо падал снег. Снежные тени рисовали геометрические узоры на кровати. Он услышал, как она судорожно вздохнула – значит, проснулась.
Вроде бы, они прекратились на некоторое время. Взглянув в сторону, он встретился взглядом с мерцающими красными глазами. Что отличало их от обычных красных глаз, так это пугающее очарование в темноте. Она лишь моргнула, не отвечая.
– ...Зачем это делать, если я тебе даже не нравлюсь?
– Я не испытываю к тебе неприязни. Впрочем, не сказать, что ты мне нравишься.
Лёжа на боку, она нервно перебирала руками. Затем тихо произнесла:
Это был первый раз, когда она заговорила о ночном кошмаре. Леон уставился в потолок, накрыв лоб рукой.
– Вероятно, это было о человеке, а не о твоём родном городе.
– Ты часто кричишь «Бенджамин, Бенджамин» во сне. Сложно не понять.
Когда он невзначай упомянул это имя, у неё на мгновение перехватило дыхание. После она призналась, словно раскрывая драгоценный секрет:
– Бенджамин был моим другом, который спас меня в Байене. До того, как ты прибыл.
– Спасение друга в такой передряге – как трогательно.
Обычная история мгновенно превратилась в нечто гораздо более интересное. Взглянув ещё раз, он увидел, что на лице девушки выделяются только красные глаза, подсвеченные лунным сиянием. Её округлившиеся глаза, казалось, плакали и улыбались в темноте.
– Он сказал, что раз уж он спас меня, мы должны уехать из Байена и жить вместе. Что это было... может быть, предложение о браке? Он встряхнул меня, сказав, что помог мне, когда моему отцу оторвали голову, и спросил, неужели я не чувствую благодарности.
Она слегка нахмурилась, вспоминая что-то.
– Я толкнула его, потому что у меня закружилась голова, и рука Бахамута пронзила его затылок, унося прочь. Я не знала, что он умрёт. Если бы знала, я бы его не толкнула.
– Так вот почему ты была так жестока со мной.
– Вот почему я не смогла решительно оттолкнуть тебя.
Когда Леон потребовал плату за спасение, ей, должно быть, это не понравилось, потому что нахлынули воспоминания о Бенджамине. Но она не могла продолжать сопротивляться из-за этого же воспоминания. Однажды она оттолкнула кого-то, и этот человек умер. Хотя после убийства руэганца в пустоши она почти избавилась от привычки колебаться, а ведь ранее казалась странно беспомощной и подавленной.
– Бенджамин был действительно милым. Он водил меня в кузницу, когда у него было время. А ещё он тайком делился со мной баночками вкуснейшего варенья.
– Ну, я не думаю, что мужчины делают для женщин больше, чем необходимо, только потому, что у них доброе сердце.
– Тогда почему они это делают?
– Они хотят с ними переспать. Другой причины нет.
Леон на мгновение задержал взгляд на её глазах, похожих на драгоценные камни, затем сел и ударил по кремню. Когда он не ответил, она продолжила:
– Ты купил мне оружие, держал меня, когда мне снились кошмары. Ты всегда относился ко мне добрее, чем это было необходимо, но всё не потому, что ты хотел переспать со мной.
Леон коротко ответил, достал сигарету, которую купил в Азельдорфе, закурил и открыл ставни рядом с кроватью. Холодный ветер развевал его волосы. Он глубоко, с наслаждением затянулся и выдохнул серый дым.
Когда останавливался в Тиране, ему очень понравился этот южный табак. Казалось, что, если его сжечь, то и вся грязь в его душе́ рассеется.
– Ты не собираешься извиниться?
– Если ты хочешь услышать извинения, даже если они лживые, то без проблем. Ты действительно хочешь пустых извинений?
Леон усмехнулся, когда она замолчала.
– Зачем просить, если от этого тебе становится только хуже?
– История о твоей матери была правдой? – внезапно спросила она. Если подумать, он рассказал ей о своей биологической матери, когда потерял рассудок в пустоши.
Леон посмотрел на размытые из-за снегопада звёзды и ответил после долгого молчания.
– Это была ложь, которую я выдумал, чтобы заставить тебя влюбиться сильнее. Людей тянет к тем, кто похож на них.
Она резко выпрямилась, словно собираясь возразить. Было ясно, что она хочет поговорить о его родителях. Она всегда хотела дойти до конца, всегда хотела копнуть глубже.
Леон холодно сплюнул и с ухмылкой склонил голову набок.
Девушка побледнела, будто её пырнули ножом. Полная луна слабо освещала её побелевшее лицо.
– Вот почему ты обрадовалась, услышав историю более печальную, чем твоя собственная. Можешь называть это сочувствием или жалостью, если угодно, но тогда твои глаза были такими же, как у большинства людей, которые, увидев несчастье, думают: «Я рад, что не пережил ничего настолько ужасного».
У каждого человека есть нерушимые границы.
Когда её багровые радужки дрогнули, атмосфера стала тревожной. Леон рассмеялся, словно его это позабавило, а когда сигарета полностью догорела, он положил окурок на столик и наклонился вперёд. Их губы нежно соприкоснулись. Как всегда, они обменялись мутными, неясными вздохами.
– А, и твой друг мёртв. Если уж снятся кошмары, то пусть их заменят сны обо мне, – прошептал он, оторвавшись от её губ, и она пристально посмотрела на него. Странное напряжение пробежало по ним, словно электрический ток по венам. Иногда ему казалось, что он вот-вот сойдёт с ума.
Говорят, что нужно выколоть глаз, который грешит, и отрезать язык, который грешит. Но что делать, если грешит твоё сердце? Что, если всё твоё существо желает её?
– Теперь я понимаю, почему ты хотел это скрыть. Ты прогнил изнутри, – тихо пробормотала она.
Леон усмехнулся, наклонил голову и уткнулся лицом в её шею. Она идеально лежала в его объятиях, словно была создана для него. Если бы он обнял её достаточно крепко, чтобы раздавить, она растворилась бы, как мираж. Даже её запах был нежным и утончённым.
Тени снега струились по белой кровати. Его спину исполосовали следы, пока он обнимал её. Было невозможно определить, чьё сердце билось быстрее. Леон медленно приоткрыл губы.
– Если решишь отравить меня, то подсыпь яд в напиток. Чтобы я выпил, ни о чём не подозревая.
Услышав его голос, низкий и сдавленный, она съёжилась, словно замёрзла. До его ушей донеслось её слабое дыхание.
Возможно, то, чем они обменивались всё это время, было не дыханием, а ядом. Иначе с чего бы ему испытывать такую острую жажду?
За окном кружились мелкие, пушистые снежинки. Вдалеке слышался шорох падающего снега. Как и в тот одинокий день, когда они ели зимние фрукты, время тянулось слишком долго.
– Твой друг мёртв. Если уж снятся кошмары, то пусть их заменят сны обо мне.
Леон Берг был безжалостно добр. Он всегда был таким. Притворялся, что мучает её, но потом проявлял заботу, оставляя её в замешательстве.
За это он и нравился Веронике. А как иначе? Даже если причинил ей боль, он был единственным, кто остался рядом, когда все её родные и друзья погибли.
Пламя, одиноко горящее в кромешной тьме. Получив болезненный ожог, человек должен отстраниться, но манящий огонь вызвал у неё желание вцепиться в него ещё крепче. В тот момент, когда она наконец протянула руку и коснулась пламени в своём сне, сонливость исчезла, и она медленно открыла глаза.
Первое, что она увидела, была чёрная ткань, которую она сжимала так, словно хотела разорвать на части. Рассветные лучи едва ли начали проявляться, и мир всё ещё был окрашен в тёмно-синий цвет. Вероника подняла голову. Лицо Леона было прямо перед ней. Его волосы были взъерошены, но глаза выглядели настороженными.
Вероника несколько мгновений непонимающе смотрела на него, прежде чем спросить:
– Спал, – коротко ответил он, убирая её руку со своей одежды. Казалось, он не мог встать, потому что она крепко держала его.
Когда он уже собирался отпустить, Леон внезапно осмотрел её ладонь и спросил:
– Ах... у меня выработалась привычка крепко сжимать её, когда я нервничаю.
Она что-то невнятно объяснила, и Леон нахмурился, увидев следы, оставленные ногтями. Тем не менее, атмосфера была несколько спокойнее, чем прошлой ночью.
Знал ли он, каким необыкновенно нежным бывает по утрам? Это вызвало у неё странное чувство ностальгии, как тогда, когда они вместе пересекали пустошь после особенно болезненной ссоры. Его объятия заставляли желать утешения, хотелось побыть так ещё немного и поныть, пока он не обнимет, как взрослый, утешающий ребенка.
– Нельзя лениться и просыпаться с восходом солнца только потому, что сейчас зима.
Решив, что рана на ладони несерьёзная, Леон поднялся с кровати. Вероника лежала и смотрела, как он умывается и готовится к выходу. Она встала с постели как раз перед тем, как он собрался уходить. Когда она робко подошла к двери, Леон почувствовал приближение и обернулся.
– Я просто... хотела попрощаться.
– Ты могла сказать это заранее.
– Настоящее прощание не такое.
– О, прощание, – пробормотал Леон, глядя на неё как на чудачку.
Только тогда Вероника поняла, насколько странным было для них обмениваться такими словами. Ведь так ведут себя члены семьи.
Или, если точнее, супруги. Как только она подумала об этом, её губы отказались разжиматься. Вероника встретила выжидающий взгляд Леона и импульсивно произнесла следующие слова:
– Ты не мог бы вернуться сегодня пораньше? Вчера я прождала весь день, и умирала со скуки.
Леон не ответил. Но то, как изменилось выражение его лица было для неё впервые. Веронике понравилось это выражение, и она решила, что спросит его завтра снова. Проще некуда.
В течение зимы Леон встречался с дворянами, в распоряжении которых находились частные солдаты, убеждал их и обучал их войска справляться с Бахамутом. Он предоставил Императору видения, записанные Вероникой, и сравнил их с новостями, доставленными почтовыми голубями. Подробные описания различных стран поразили высшие круги власти, которые были осведомлены об истинном положении международных дел.
Временами Вероника видела мир глазами Бахамута на юге или западе. По её словам, «Бахамут с лицом» снова спрятался глубоко в горах Блазена. Это было чем-то вроде зимней спячки.
Даже самые северные Белые земли оставались в безопасности, за исключением приграничных районов. Сама зима остановила Бахамута, когда никто другой не смог этого сделать.
Учитывая, что Бахамут прибыл из тёплого южного региона спустя два года, вполне естественно, что он изо всех сил пытался приспособиться к этой особенно суровой зиме.
По крайней мере, теперь появилось немного времени, чтобы подготовиться к войне – скромный луч надежды на фоне изобилия несчастий.
Леон также назначил дату её аудиенции у Императора. Все аристократы Карта собрались, чтобы увидеть «живую» слившуюся. Она, по сути, стала самым захватывающим зрелищем скучной зимы.
Когда Леон возвращался, повторив одни и те же увещевания тупоголовым благородным свиньям, она всё ещё бодрствовала, размахивая мечом. Он говорил ей, что в этом нет необходимости, но она всегда ждала, пока он умоется, чтобы они могли поужинать вместе.
Это вызывало странное чувство. Кто-то, кто ждёт его под конец дня. Независимо от того, как прошёл день, она всегда была на одном и том же месте.
Однажды в комнате никого не оказалось, и он инстинктивно выхватил меч, но столкнулся с ней в коридоре.
– Ах, я разбила окно в своей старой комнате во время тренировки. Поэтому сама переселилась в другую комнату, – смущённо объяснила она, но её глаза расширились, когда заметила обнажённое лезвие.
– Ты сказал, что можно поломать несколько вещей, пока я учусь контролировать свою силу. Прости, что вышла из комнаты без разрешения. Но на этот раз я действительно поняла, как сохранять контроль.
Она не выпендривалась. Теперь она правда приловчилась использовать силу Бахамута, когда того хотела. Даже если сила ещё не была полностью под её контролем, возможности использовать её по своему желанию хотя бы раз было достаточно, чтобы произвести впечатление на Императора.
Но действительно ли он вытащил меч из-за злости на неё за то, что она вышла из комнаты? Или он предположил, что на неё кто-то напал, и испугался? Кто его знает. Сам Леон не стал заострять на этом внимание.
После ужина он помог ей выпрямить осанку, когда она размахивала мечом. Она впитывала каждое движение – режущее, рассекающее, колющее – как ребенок, который учится говорить. Ей нужно было во что-то погрузиться. Каждый её шаг повторял те, что он оттачивал ещё в детстве.
Это было за день до аудиенции у Императора.
– Ты думала, что сможешь войти во дворец в таком наряде?
Она с недоумением смотрела на серебряные доспехи перед собой. Казалось, она не могла надеть их сама, поэтому он помог, и её лицо покраснело. В такие моменты она была похожа на спелый летний персик.
– У Оскара, кажется, тоже всё хорошо. Похоже, рыцарям хорошо платят.
– Жить куда легче, когда жены нет, – равнодушно ответил он, на что она состроила хитрую мину. Она осмотрела плащ и шлем один за другим, что-то бормоча себе под нос.
Церковный колокол зазвонил, заглушив её слова. Он перевёл взгляд с окна на неё, когда она заговорила снова.
– Спасибо. Я впервые получаю такой роскошный подарок.
Возможно, из-за заходящего солнца всё её лицо окрасилось в яркий цвет. Глаза, щёки, уши и шея были красными.
Некоторые моменты в жизни необъяснимо особенные – как вселенная распускающихся звёзд или опавшие листья на мокрой земле. Однажды запечатлевшись в памяти, они никогда не исчезают, оставляя на коже даже ощущение температуры и влажности.
Алое небо, без единого облачка, потемнело. Леон был уверен, что даже после её смерти он никогда не забудет это лицо.