ГЛАВА 49
Холодная, как снег, тишина повисла между ними. Казалось, что резкое трение было границей между звуком и тишиной. Вероника выглядела не менее потрясённой, чем он сам: её глаза шокировано округлились, пока отступала назад.
Леон обвёл языком по рту, прежде чем усмехнуться.
– Такая маленькая рука, а бьёшь довольно сильно.
– Не подходи ко мне. Если не хочешь закончить так же, как погибший ранее рыцарь.
Отступая, Вероника схватилась за дверную ручку у себя за спиной, предупреждая его. Два её шага назад равнялись его одному вперёд.
– О, ты собираешься оторвать мне голову?
Когда дверь открылась, в комнату хлынул свет, оставив длинную полосу на полу. Леон захлопнул дверь рукой, зажав Веронику между ней и своим телом. От испуга у девушки замерло дыхание.
Когда он наклонился ближе, она подняла руки, собираясь оттолкнуть его, но Леон захватил запястья девушки и прижал к двери. Не колеблясь ни секунды, он завладел её губами как раз в тот момент, когда Вероника собиралась закричать.
Губы девушки, с которой он каждый день делился телесными жидкостями, теперь, казалось, вытягивали из него святую силу. Это приносило глубокое удовлетворение, способное заполнить бездонный колодец яда внутри него.
Запястья Вероники, которые поначалу сопротивлялись, постепенно расслабились, когда их тела переплелись. Её вес сместился, ноги почти подкосились, но Леону было плевать. Не было лучшего способа подавить ненужное возбуждение, хотя, как ни парадоксально, это вызывало совсем другие ощущения.
Леон несколько раз отстранялся и снова погружался в неё, отпуская запястья только для того, чтобы обхватить её лицо. Когда ноги девушки подкосились, он просунул своё колено между ними, удерживая её в вертикальном положении, и они прижались друг к другу настолько, что чувствовали изгибы тел.
Вероника вцепилась в его одежду и в конце концов обвила руками шею.
Влажный звук быстро приобрел неприличный оттенок. Более возбуждающими, чем громкие вздохи, были короткие стоны, которые она подавляла, стараясь не шуметь. Хотя Вероника, по всей видимости, даже не осознавала этого, у неё была привычка слегка двигать бёдрами, когда возбуждалась. Как бы то ни было, это сводило его с ума.
Когда терпение Леона, наконец, достигло предела, он неохотно оторвался от её припухших губ. Он посмотрел на неё, тяжело дыша, её полуприкрытые глаза изумленно моргали. Когда она попыталась оттолкнуться от его плеч, а он не сдвинулся с места, её губы слегка приоткрылись.
Её голос, хриплый от усталости, звучал как мольба. Ему это нравилось. Так что, поддавшись импульсу, он выдвинул своё требование.
– Отпущу, если заплачешь. Как в тот день, когда пришла ко мне.
Подари скорбную, одинокую любовь несчастному человеку.
– Заплачь как можно громче, и я отпущу тебя.
– Ты псих, – тихо пробормотала Вероника.
– Похоже на то, – непринуждённо согласился Леон.
– Ты сказал, что я вызываю у тебя отвращение. Похоже, у тебя крепкий желудок.
Услышав её насмешливый тон, Леон усмехнулся, скривив губы в улыбке.
– Ты действительно вызываешь у меня отвращение. Но мне нравится наблюдать, как ты разваливаешься на части от удовольствия. Это мгновенно успокаивает мой гнев.
Его и без того низкий голос стал ещё тише.
– Ах, припоминаю, с каким существом имею дело – низшим, диким монстром, который цепляется за любого, только чтобы получить ещё немного святой силы.
Леон пристально посмотрел в полные боли глаза, прожигая до дыр. Это была её вина, что она так легко позволяла считывать свои эмоции. Ей следовало надеть шлем. Ей следовало защитить себя, а не покупать его.
– Да ну? Я думаю, не имело значения, кто вытащил тебя из пепла. Главное, чтобы он был готов потакать твоим детским капризам.
Он почувствовал себя грязным после того, как эти слова сорвались с губ. Наконец-то Леон понял, что стояло за эмоциями, которые заставили его искать её на улицах.
Тот факт, что он не произвёл на неё такого впечатления, как она на него, вызывал у него беспокойство. Как ни печально, он колебался из-за девушки, которую ему когда-нибудь придётся убить. Она подобна отравленному вину – сколько бы он ни пил, его жажда никогда не утихнет.
«Отец, сегодня ночью я осмелился мечтать о том, чтобы желать женщину, поэтому я приму наказание в виде бесконечной ночи без рассвета*».
Снежинки покрыли грязный мир белым. Чувствовался запах нежной зимы, подходящей к концу.
*«Бесконечная ночь без рассвета» – мотив встречается в нескольких библейских писаниях, например, в заключительной части притчи про Иисуса на свадебном пире (Евангелие от Матфея, Глава 22). Царь обнаруживает гостя без брачной одежды – это символ того, кто отказывается от праведности, которую Бог дарует безвозмездно. В нашем случае можно интерпретировать как сознательный отказ Леона от праведности и дальнейшего духовного развития.
Так она провела чёрную ночь в белой постели.
Вероника тихо всхлипывала всю ночь. По давно забытой детской привычке она уткнулась лицом в одеяло, изо всех сил стараясь сдержать слезы.
«Не плачь, чтобы привлечь к себе внимание, не шмыгай носом, когда нет слёз» – вот что всегда говорил отец маленькой Веронике. Он хотел вырастить её сильной.
Она не хотела многого. Просто хотела, чтобы её обняли и сказали, что плакать – это нормально. Она хотела, чтобы он не смотрел на неё так, словно позорит, когда её глаза наполняются слезами. Она хотела, чтобы он не игнорировал её плач, как будто в этом есть что-то постыдное.
Леон был единственным человеком, который когда-либо смотрел прямо в её заплаканные глаза и говорил, что плакать – это нормально. Он был первым мужчиной, которому принадлежали все её «первые» чувства. Он был не просто «любым». Этот холодный человек никогда бы этого не понял.
Когда Вероника всё-таки разрыдалась, Леон опустил её на кровать. Он просидел рядом с ней всю ночь, покинув комнату перед рассветом. Вероника услышала, как за дверью щёлкнул замок. Её первоначальные мысли оказались правильными.
Эта комната представляла собой «чёрный коридор», в который разве что проникал солнечный свет.
Отчаянно желая выжить, Вероника попыталась думать о чём-нибудь другом, о чём угодно, не связанном с Леоном. О вещах, которые давали ей надежду и волю к жизни.
Внезапно в голове всплыло воспоминание о предыдущем вечере. Вспомнить уютный дом, в котором жили Ханна и Эмметт, было достаточно, чтобы отогнать мрачные воспоминания о «коридоре».
Сразу после выхода из ванной Вероника попыталась вести себя как можно естественнее, спросив у пары, всегда ли они жили в Карте. Эмметт сказал «да», но ответ Ханны был другим.
– Хм, нет. Я родилась и выросла в Азельдорфе. После свадьбы я переехала в Карт. Ты ведь не бывала в Азельдорфе, да? Это такой маленький городок, в котором все друг друга знают. Местные жители добрые. Когда карантин снимут, тебе стоит его посетить. Мои родители держат там небольшую гостиницу. Просто назови моё имя, и они о тебе позаботятся.
Несмотря на то, что Вероника мысленно готовилась к этому, она чувствовала себя растерянной. Ей казалось, что земля уходит из-под ног. Она никак не отреагировала на знакомое название города. Она не сказала, что была там, и не описала текущее состояние города. Иногда знание чего-то становится скорее бременем.
Если ей удастся защитить город, у Ханны представится возможность узнать правду после того, как будет обеспечено их выживание. Вероника считала, что честно признаться во всём, просто чтобы облегчить себе душу, было бы эгоистично.
Ханна была не в состоянии вынести такую новость. Вероника вспомнила прекрасный уютный дом Ханны и Эмметта. Возможно, если копнуть поглубже, они не были богатой или идеальной парой. Но дом был наполнен теплом. Кем бы ни был этот ребенок, – Феликсом или Фелицией, – родители будут любить его.
Бормоча что-то под нос, Вероника заставила себя подняться и направилась в ванную. Рана на спине, полученная от Святого Престола, больше не болела. Когда она протянула руку, чтобы дотронуться до раны, то почувствовала грубые, затвердевшие струпья.
Умывшись холодной водой, заметила еду, оставленную возле двери. Она попыталась повернуть дверную ручку, но та не поддавалась. Должно быть, кто-то вошёл, пока она спала, и оставил еду там.
Подняв крышку, Вероника обнаружила хорошо прожаренную куриную ножку, суп из репы и чёрный хлеб. Она и не подозревала, что проголодалась, но при виде еды потекли слюнки. Вероника старательно работала руками и ртом, восстанавливая силы. Во время еды девушка сосредоточилась исключительно на тщательном пережёвывании и глотании. Она должна выжить.
Это была судьба, с которой она смирилась – выживать в одиночку, чтобы спасти ещё больше людей, веря, что это настоящая удача выбраться из Азельдорфа живой.
Она не могла допустить, чтобы отношения с Леоном стали причиной упадка.
Покончив с едой, Вероника взяла пергамент, который всегда лежал на столе, и начала подробно излагать свои вчерашние теории.
[Я услышала голос. Бахамут ищет голову Бога. Я думаю, что пропавший Бог, возможно, вселился в одного из людей, собравшихся в пустоши.
Не знаю, возможно ли такое. Это почти смешно, что я, человек, сомневающийся в существовании Бога, пишу такую ерунду. Но моя интуиция, неподвластная логике, напоминает религиозное убеждение и мигает красным предупреждением.
Существо за пределами неба желает завладеть этой землёй.
Обычно убийство существа, стоящего на вершине пирамиды, положило бы конец всему, но кое-кто оказался достаточно мудр, чтобы понять истину. У людей есть «Бог».
Бог, не имеющий формы, не может быть убит. Даже если его проглотить, нет никакой уверенности, что он исчезнет.
Однажды этот Бог исчез. Исчез из среды человечества. Поэтому Бахамут решил слиться с людьми, которые могли бы дать приют Богу. Разум слившихся поглощается Бахамутом, и они превращаются в послушные конечности, неспособные отвергать приказы нового мирового божества.]
Конечно, всё это, в конечном счёте, необоснованные домыслы Вероники. Именно поэтому нужны доказательства.
Если кто-то и может изучить записи о статуе двадцатилетней давности, будь то в архивах Императорского дворца или Святого Престола, то это Леон.
С этой мыслью Вероника дописала последнюю строчку на пергаменте. И в этот самый момент, словно по воле судьбы, некто постучал в дверь.