❝ Эгида небосвода. Книга вторая. ❞

Следующие несколько месяцев Лорэйн провела в упрямых, почерневших от отчаяния попытках доказать мирозданию, что смерть можно обмануть, если достаточно долго и въедливо не признавать сам факт её существования. Занятие это оказалось не просто тщетным, но и разорительным: стареющий корабль требовал топлива с ненасытностью больного нутра, металлические детали изнашивались с глухим, механическим упрямством, за краткие стоянки на неприютных скалах приходилось платить в тридорога, а люди, называвшие себя врачевателями и алхимиками, почему-то категорически отказывались проявлять милосердие даром. Последнее обстоятельство Лорэйн находила особенно возмутительным — в мире, где человеческая жизнь обесценивалась аккуратно по расписанию, милосердию следовало бы подавать пример, а не вымогать за свои услуги последнюю медь.
Они садились в каждом изъеденном ветром портовом городке, на каждой высокогорной перевалочной станции, до которой удавалось дотянуть лишь на честном слове, обгоревших стропах и кустарных железных заплатах. Иногда растрескавшийся деревянный корпус приходилось латать прямо на лету, над сотнями метров мутной, бездонной пустоты — тогда Лорэйн свешивалась далеко за борт, судорожно впиваясь пальцами одной руки в мокрый канат, а другой загоняя тяжёлую молотковую заклёпку в сырое, рассохшееся дерево. Иногда им приходилось продавать неприкосновенные запасы провизии, расчитанные на следующий опасный переход, потому что настоящий, неукрашенный выбор в небе всегда стоит предельно просто: между тихим голодом сегодня и стремительным падением завтра.
Лорэйн на собственных плечах таскала угасающего Азгора по вонючим, грязным лазаретам, скупала у причальных контрабандистов запрещённые, жгучие алхимические настойки, выбивала тяжелым сапогом двери местных светил и спускала последние золотые монеты на бессмысленные советы людей, чьи пергаментные дипломы выглядели куда убедительнее и честнее их собственных лиц.
Она проверяла всё. Даже те дикие, предрассудочные снадобья, в которые сама не верила ни единой секундой своей прагматичной души.
В один из таких серых, пропитанных низкой изморосью дней, на заброшенной горной платформе, ей попался старый, высохший до костей лекарь. Он ютился в перекошенной пристройке при бывшем имперском пункте досмотра, от прежнего величия которого сохранились лишь ржавые, уныло звенящие на ветру крепления, дырявая черепичная крыша да вывеска, давно утратившая большую часть букв. Старик не задавал лишних вопросов и не разглядывал их засаленную, пропахшую гарью одежду. Он молча осмотрел Азгора, попросил его сделать глубокий вдох, долго прикладывал ухо к высохшей грудной клетке юноши и после этого застыл в тяжелом, многозначительном молчании.
Лорэйн ненавидела, когда лекари молчат. Обычно эта пауза лишь предваряла фальшивое сочувствие и последующие торги за бесполезные снадобья.
— Его лёгочная ткань кристаллизовалась из-за чудовищного, необратимого перенасыщения эфиром, девочка, — наконец произнёс старик, не поднимая глаз. — Он буквально сжигал себя изнутри, орган за органом, чтобы удерживать эти тяжёлые деревянные конструкции в воздухе. И делал он это ровно столько, сколько требовалось, чтобы вы оба продолжали дышать. Ты не сможешь залечить такую рану никакими отварами. Прекрати мучить юношу.
— Должно быть что-то ещё! — Лорэйн повысила голос настолько резко и сокрушительно, что старик невольно отступил на шаг к бревенчатой стене. — Сложное заклинание, концентрированная эссенция, пересадка! Я могу разобрать паровую машину до последнего винтика и собрать заново — неужели человеческое тело устроено сложнее проклятого механизма?!
Старик посмотрел на неё с той бездонной, выгоревшей усталостью, с какой смотрят на детей, задающих один и тот же наивный вопрос прямо перед катастрофой. Возможно, полувеком ранее и он сам искал подобные ответы, получая взамен лишь чужую кровь и слёзы. В его годах оставалось лишь тихо надеяться, что молодые когда-нибудь перестанут путать собственное отчаянное упрямство с возможностью перекроить законы природы.
— Машину можно починить деталями, — произнёс он тихо и сухо. — А прерванную жизнь — нет. Не мучай его полётами. Небо больше не принадлежит ему.
Лорэйн запомнила каждую фразу этого сморщенного дедули.
Задрожав руками, Рэйн швырнула на засаленный стол пару монет, хотя старик не просил оплаты, подхватила под руки ослабевшего Азгора и вернулась на дощатую палубу. На следующий же рассвет они снова снялись с якоря и ушли в облака.
Это выглядело безумно и бессмысленно даже со стороны, но бессмысленность редкий гость среди тех, для кого признание собственной неправоты означает лишь одно: необходимость остаться наедине с той леденящей тишиной, которой они боятся больше самой гибели. Лорэйн предпочитала действовать. Пока перед носом судна расстилались новые порты, неисследованные платформы и чужие люди, которым можно было заплатить за очередную иллюзию спасения, смерть оставалась всего лишь технической задачей, которую пока просто не успели решить.
Азгор остановил её сам, переборов себя.
Это произошло глухой ночью, когда корабль стоял на растяжках у отвесной, обледенелой скалы. Снаружи свистел лютый горный ветер, он бился о деревянные борта, заставляя старые пазы и шпангоуты жалобно поскрипывать — будто само судно тихо молило о покое. В прохладном, полутёмном трюме густо воняло медицинским пойлом. Эти отвары давно перестали действовать, но Лорэйн продолжала упорно расставлять склянки по полкам — умение выбрасывать бесполезные вещи придет к ней куда позже.
Азгор лежал на тонком, жёстком тюфяке. Его дыхание напоминало сухую работу заклинившего поршня: каждый всасываемый вдох отзывался свистящим хрипом, каждый выдох давался с мучительным усилием, а между ними возникала длинная, зловещая пауза, которой категорически не должно быть у девятнадцатилетнего парня. Он уже практически не вставал. Кожа его обтянула скулы и приобрела мутный пепельный оттенок, а кисти рук стали настолько худыми и невесомыми, что рукава рабочей рубашки казались снятыми с чужого плеча.
Лорэйн уже тянулась за очередной микстурой, когда его холодные пальцы внезапно перехватили её запястье.
— Хватит, Лорэйн... Послушай. — выдохнул он.
Она дёрнулась, пытаясь высвободить руку, но его хватка оказалась неожиданно твердой и цепкой, словно вся оставшаяся в нем жизнь на миг сгустилась в этих пяти пальцах с все еще мягкими кошачьими подушечками.
— Перестань таскать меня по барыгам и шарлатанам. От их отваров у меня лишь горит и режет горло.
— Я найду того, кто сумеет... — отрезала она, не глядя ему в глаза.
— Никто не сумеет. Я знаю своё тело лучше этих засохших стариков.
Он попытался улыбнуться, но губы лишь болезненно перекосились. Впрочем, в последние недели почти все физические усилия давались ему с трудом, и Азгор, казалось, окончательно и беззлобно смирился с тем, что плоть больше не желает подчиняться разуму.
— Этот корабль держится над бездной вовсе не потому, что он идеально спроектирован, Лорэйн, — прошептал он, тяжело переводя дух. — Он держится на остатках моего эфирного давления. Я навечно вплавил в эти сосновые рёбра силу своего последнего года. Пока я дышу здесь, в трюме... судно не упадет.
Она замерла, переводя взгляд с его лица на темную деревянную переборку, отвлекаясь за скрытые магистрали, лежащие за обшивкой, досмотровые узлы и дублирующие крепления, которые Азгор настоял смонтировать еще в самом начале их бегства. Тогда Лорэйн казалось, что это избыточная паранойя. Теперь именно эти невидимые жилы держали тонны дерева и железа над пропастью.
— Замолчи, — произнесла она колышущимся голосом, чувствуя, как горло сжимает сухая судорога от подступающей влаги. — Ты будешь жить. Мы построим второй корабль, еще величественнее и крепче этой развалины. Я даю тебе слово, что поставлю Эгиду на ноги.
Она выговаривала эти слова с такой яростной верой, словно обычное обещание могло заместить кислород, остановить кристаллизацию легких и заставить отмирающее сердце биться еще десятилетия. Азгор не стал спорить, он слишком любил её вредность, чтобы напоминать — человеческие обещания не входят в перечень материалов, способных удержать корабль от падения.
— Береги наше дитя, — едва слышно сипел юнец, закрывая глаза. — И никого не бойся. Ты ведь помнишь... небо принадлежит только тем, кто категорически не согласен падать.
На следующий рассвет его не стало.
Ему было всего девятнадцать лет и в этом возрасте люди обычно строят дерзкие планы, ссорятся с близкими, спускают медь на глупости и искренне верят, что впереди у них целая вечность для исправления собственных ошибок. Азгор вместо этого без остатка отдал свои немногие годы на то, чтобы два отвергнутых изгоя смогли хотя бы ненадолго увидеть чистое солнце выше ядовитого тумана.
Лорэйн не стала устраивать погребальных костров и не пошла искать местных жрецов. Корабль требовал немедленного внимания, а ресурс времени, подаренный Азгором, истек вместе с его последним дыханием. Она поднимала судно в воздух абсолютно одна, судорожно ловя вручную остаточные воздушные завихрения в поврежденной обшивке. Маневр выходил топорным и опасным, ибо несколько раз тяжелый корпус заваливался на крыло и терял высоту, так что Лорэйн приходилось с окровавленными ладонями перенаправлять воздушные потоки, пока механизмы не прекращали выть от перегрузки.
В конце концов корабль выровнялся и ушел в синеву.
Первые беглецы, которых она подобрала на горных уступах несколько дней спустя, испуганно кричали, требовали объяснений и допытывались, куда делся второй пилот. Лорэйн не отвечала ни слова. Она сутками просиживала у штурвала, почти не смыкая глаз и игнорируя чужие вопросы, лишь изредка спускаясь в полутёмный трюм, чтобы проверить затяжку силовых болтов, а затем снова возвращалась к небесному штурвалу.
В углу трюма всё ещё въедливо пахло засохшей кровью и старыми настоями.
На третий день она окончательно перестала туда спускаться.
На четвёртый — впервые отдала сухой, не терпящий возражений приказ.
К тому времени глухая, тупая боль никуда не ушла, ибо она просто перестала мешать работе. Лорэйн осознала с предельной, ледяной отчетливостью: если она сейчас позволит кораблю рухнуть вниз, вся смерть Азгора превратится в бессмысленную, жалкую ошибку. Мир получит еще одного сгнившего в низине изгоя, а все их мечты закончатся ровно там же, где заканчивались пути сотен других беглецов — в грязной жиже, среди щеп и чужого равнодушия.
Она не намерена была дарить миру такую роскошь.
В ту ночь, когда корабль уже уверенно резал облачные гряды, а уставшие беглецы спали на палубе, Лорэйн осталась у штурвала одна. И дала себе клятву, которую не собиралась осквернять произнесением вслух.
Она поклялась выжечь дотла каждую империю, каждую структуру, каждую костлявую машину власти, что когда-либо сковывала их — всё, что отнимало чистый воздух у талантливых людей и превращало живые души в отработанный балласт. Всё, что держало в неволе мать Азгора и воеводу Хальдара, а вместе с ними — всех, кто еще пылал под чужим удушливым ярмом. Она обещала вырвать их из этих цепей, живыми или мёртвыми — но вырвать.
А затем она обещала себе убивать без оправданий и долгих мучений, не выискивая правых и виноватых — просто уничтожать каждого, кто посмеет встать между ней и выполнением этого обещания.
В её мире больше не осталось места для детских слёз. На их месте выкристаллизовалась лютая, конструкторская ярость — желание отомстить тем, кто распоряжался чужими судьбами и отнимал у людей право дышать полной грудью.
Лорэйн ещё не знала, какими именно формами очертится эта месть, но впервые со дня смерти Азгора она перестала оглядываться назад.
Вместо этого она решила перекроить всё, что ждало их впереди.
Однажды — много позже — она попыталась добраться до самой Мао.
Это не было взвешенным стратегическим решением. Это была вспышка, та слепая, испепеляющая ярость, когда весь прочий мир сужается до одной единственной точки, а собственный инстинкт самосохранения просто отключается за ненужностью. Лорэйн знала расклад сил, знала расписание стражи, знала, что шансы выжить стремятся к минимуму, но не рауны нулю, и всё равно пошла. Эдакая глуповатость и эгоизм ради мести Лорэйн заработала еще при своем рождении, потому и когда-то зацепила Азгора. Может, когда-нибудь змея бы научилась контролировать свою бурю без родной души, но не сейчас.
Она напролом прорубилась через внешний периметр имперской цитадели, миновала две штурмовые заставы и ворвалась во внутренние покои. Отборная стража дома Танако бросилась наперерез, но Лорэйн дралась так, будто рядом с ней в узком коридоре двигался кто-то ещё — будто за её правым плечом, в полушаге, незримо шёл второй пилот, умерший на рассвете много лет назад. Она ощущала его физическое присутствие в ритме собственных смертоносных выпадов, в том, как вовремя поворачивался нужный угол для удара, в том, как неосязаемая тень прикрывала её незащищенную голую спину.
Шесть изувеченных тел остались неподвижно лежать на холодном мраморе, окровляя драгоценнейший камень темной, почти черной, как и их совесть, кровью, прежде чем в галерею подоспели основные силы, и эти шесть смертей не значили ровным счётом ничего для огромной Империи, но означали неизмеримо много для Лорэйн.
До самой Мао она тогда не добралась, лишь слегка достала её. Несущественные, обидные до ядра души повреждения — глубокая царапина на фарфоровой щеке, разорванная шелковая манжета, да испуг и поросячий визг в глазах владычицы.
Лорэйн вынуждена была отступить, унося в левом плече обломок имперского копья. Кровь заливала куртку, но она не остановилась и не закричала, пока не добралась до палубы своего судна. Лишь там, в тишине капитанской рубки, она позволила себе сесть на пол, сжать зубы до хруста и собственными руками выдрать зазубренный наконечник из живой пульсирующец плоти.
Плечо со временем зажило, но рваный шрам остался навсегда — как молчаливое напоминание о том, что даже у самой чистой ярости есть свои пределы. Сам наконечник пошел в дело - аэгис повесила его в своем кабинете как 1 из трофеев. Впрочем, таких безделушек там висело не мало, и в самом центре расположилась та ткань, что становилась великой для крупного люда. Частичка Азгора была с ней физически.

К двадцати пяти годам Лорэйн успела выучить несколько суровых и малоприятных истин. Например, что чистый талант сам по себе не спасает от петли, что гениальный инженер может сгнить в безымянной яме из-за беса-начальника, а сильный маг — сгореть дотла просто потому, что его дар показался кому-то удобным инструментом. Но главное — она поняла, что люди готовы терпеть абсолютно любые унижения и лишения, если им с детства внушать, будто так заведено от века и никакого другого мира за облаками не существует.
Это последнее наблюдение оказалось самым ценным строительным материалом.
Из сломленной, потерянной семнадцатилетней девчонки она шаг за шагом выковала новую личность. Получившаяся конструкция вышла жёсткой, расчётливой, абсолютно беспринципной и холодновато-стальной. Лорэйн отучилась тратить время на сентиментальные уговоры там, где достаточно краткого приказа, перестала обещать то, чего не могла гарантировать, и навсегда отучила себя считать человеческую жизнь бесценной лишь на том основании, что её утрата вызывает у кого-то слёзы.
Это не сделало её счастливой, зато давало возможность выживать и вести за собой остальных.
К двадцати пяти годам она носила грозный и непререкаемый титул Создателя — Аэгис-магистра. Флагманский корабль её растущей флотилии давно превратился в легенду среди небесных скитальцев: его деревянный корпус неоднократно перестраивался и укреплялся броней, паровая машина менялась по частям десятки раз, а навигационные системы пережили столько переделок, что первоначальные совместные с Азгором чертежи давно утратили всякую практическую ценность.
Но для самой Лорэйн этот величественный дредноут всё равно оставался лишь летающей могилой её первого пилота.
В трюме, за двойной потайной переборкой, до сих пор сохранялись панельные узлы, к которым никто не имел права прикасаться под страхом. Там же, в сухом темном ящике, лежали заскорузлый обрывок старого кожаного ремня и потемневший механический жучок, собранный при помощи рук Азгора в самый первый год их знакомства. Жучок давно не подавал признаков жизни: одна из его тонких лапок была отломана, заводную пружину навечно заклинило ржавчиной, а латунный корпус покрылся тёмными пятнами. Лорэйн могла бы починить его за пару часов, но категорически отказывалась от этой мысли.
Некоторые вещи должны оставаться сломанными. Иначе в один из дней можно поймать себя на мысли, что их поломка не имела никакого значения.

Вокруг неё постепенно выросла Эгида Небосвода.
Классическим государством эту структуру назвать было невозможно. У Эгиды не водилось ни постоянных географических территорий, ни привычных имперских границ, ни единого народа в том смысле, который вкладывали в это понятие сухопутные чиновники. Флотилия непрерывно дрейфовала между высотными воздушными течениями, горными пиками и заброшенными платформами, подбирая людей из тех мест, где Империя поставила на них крест.
Беглые ремесленники с обожжёнными руками. Маги, вырвавшиеся из пожизненного рабства. Калеки, сироты, отчаянные бунтари и отщепенцы всех мастей — каждому находилось место, если он обладал полезным навыком или хотя бы готов был гнуть спину. Империя выбрасывала их как ненужный мусор. Лорэйн подбирала не из милосердия, а только потому что её растущая Эгида испытывала постоянный голод в мозолистых руках, знаниях и людях, у которых не осталось пути назад.
Однако бывшее убежище неизбежно превращалось в сложное общество. А любое общество, даже состоящее из вчерашних висельников и изгоев, мгновенно обзаводится собственными жесткими способами выяснять, кто здесь имеет право повелевать, а кто обязан подчиняться.
В Эгиде таких сил сформировалось две.
Первую фракцию составляли маги. Они укрощали штормы, разгоняли слепые тучи и своими чарами уплотняли воздушную подушку непосредственно под днищами тяжёлых кораблей. Без их ежедневной волевой работы гигантские железно-деревянные махины просто не удержались бы в разреженном воздухе — магия превращала невидимые потоки в упругую, твердую опору.
Постоянная жизнь на экстремальной высоте постепенно меняла и саму анатомию магов. Их грудные клетки раздавались вширь, дыхание становилось глубоким и редким, а тела адаптировались к холоду, в котором обычный сухопутный житель быстро терял сознание. Но адаптация не означала бессмертия: каждый мощный ритуал по уплотнению эфира выжигал лёгкие, оставляя рубцы, которые накапливались годами. Чем больше маг отдавал небесному океану, тем меньше воздуха оставалось в его собственных легких.
Старых, исчерпавших себя магов ждала одна участь — принудительный спуск на Нижние земли. Для большинства из них это означало мучительную, медленную смерть от спёртого, ядовитого воздуха низин. Они могли проживать там ещё какое-то время, но полноценно жить без неба уже не умели.
Вторую фракцию сформировали инженеры.
Они клепали корпуса, перебирали кипящие котлы, с аптекарской точностью рассчитывали предельные нагрузки на каждую балку и строго следили за тем, чтобы волшебство коллег не перекрывало конструкторские ошибки слишком долго. Их негласный девиз звучал отрывисто и веско: «Магия рано или поздно иссякает. Металл — никогда».
Формулировка была не совсем честной. Металл тоже превосходно лопался, ржавел, уставал и разлетался на раскаленные осколки с самой убедительной наглядностью, но инженеры терпеть не могли признавать подобные нюансы — особенно в присутствии магов.
Они презирали чародеев за их легкомысленное отношение к чертежам и привычку решать любую техническую проблему грубой эфирной силой. Маги платили им той же монетой, считая механиков узколобыми кротами, способными потратить месяц на проектирование сложного узла, который решался одним точным заклинанием. При этом обе стороны прекраснейшим образом осознавали, что произойдёт, если одна из фракций исчезнет.
Без эфирной подушки магов многотонные бронированные корпуса рухнут в туман за считанные секунды. Без жестких каркасов и паровых машин инженеров даже самый великий маг не удержит в воздухе конструкцию, рассыпающуюся на отдельные бревна.
Вопрос состоял не в том, кто из них главнее. Вопрос заключался в том, кто первым перестанет делать вид, будто способен выжить в одиночку.

Однажды в главной мастерской флагмана вспыхнул очередной ожесточённый спор... Начался он с банальной утечки эфира из накопителя, продолжился спором о качестве угля и моментально скатился к привычным взаимным оскорблениям. К середине перепалки оппоненты уже забыли первоначальный повод, но это ничуть не мешало им орать во всё горло.
Инженер по имени Маркус с глухим звоном швырнул тяжеленный гаечный ключ на металлический верстак. Инструмент подскочил и прорезал глубокую царапину на столешнице.
— Ваша магия жрёт эфирные эссенции быстрее, чем мои парни успевают заправлять котлы! — яростно закричал он прямо в лицо стоящему напротив магу. — Если вы продолжите так транжирить ресурс, в следующем же рейде мы все провалимся прямо в ядовитую жижу!
Маг - Маф, лишь надменно скрестила руки на груди. На ее губах застыла ядовитая ухмылка.
— А твои проклятые железные шпангоуты весят столько, Маркус, что никакой ветер их не удержит, если мы не будем ежеминутно подставлять свои легкие под ваше брюхо! Вы желаете летать на небесных крепостях, но начисто забываете, что птицы не носят доспехов!
В мастерской мгновенно стало жарко. Кто-то из рабочих поддержал Маркуса приглушенным ругательством, кто-то из юных магов демонстративно взвел эфирный фокус, а самые умные поспешили отойти от стола, на котором лежали вполне увесистые молотки.
Лорэйн все это время сидела в дальнем тёмном углу и методично, без единого лишнего движения чистила мелким надфилем бронзовую шестерёнку.
— Вы закончили? — спокойно спросила аэгис.
Голос её не был громким, но в мастерской мгновенно установилась такая тишина, что стало слышно, как шипит паровой клапан в доке. Один из подмастерьев даже не успел согнать с лица глупую улыбку — впрочем, он тут же спохватился и уткнулся в тиски.
— Ещё нет, Создатель! — тяжело дыша, проворчал Маркус. — Он просто не понимает элементарной механики...
— Я всё прекрасно понимаю, — перебила его Лорэйн.
Она медленно поднялась со стула. Её железный протез ноги со стрёкотом и тяжелым кованым стуком опустился на металлический пол. Этот сухой, неприятный звук мгновенно напомнил присутствующим, что Создатель оплачивает свои решения совершенно конкретной мерой.
— Если вы еще хоть один раз сорвёте плановый ремонт из-за своих петушиных амбиций, — произнесла она, глядя прямо в глаза обоим, — я лично высажу вас обоих на первом же голом пике, где нет ни грамма пригодного воздуха. Учитесь работать вместе или учитесь падать по одиночке. Третьего пути у Эгиды нет и не будет.
Маркус открыл было рот, но, встретившись с её абсолютно обесцвеченным взглядом, молча проглотил слова. Маг внезапно обнаружил крайне любопытный узор на шляпках заклепок верстака.
Лорэйн опустилась обратно на стул и вернулась к шестерёнке.
В Эгиде давно ввели усвоение: Создатель не требовала от людей любви или дружбы. Она требовала, чтобы они не мешали друг другу выживать — и разница между этим казалась несущественной лишь тем, кто никогда не пытался удерживать над бездной несколько тысяч тонн раскаленного железа и человеческой дурости. Впрочем, технические неурядицы были лишь верхушкой айсберга.
Жизнь на высоте подчинялась законам, которые не требовалось записывать на пергаменте. Их не обсуждали на советах и не выносили на голосование — они естественным образом выкристаллизовывались из сухой реальности. Запасы еды конечны, корабли тяжелы, а гравитация не делает ни малейших исключений для заслуженных ветеранов.

Когда ресурсы флотилии истощались до критической отметки и над палубами нависала призрачная тень голодной смерти, община без колебаний избавлялась от тех, кто больше не мог приносить практической пользы. В такие дни не имело абсолютно никакого значения, сколько лет человек отдал службе, сколько пробоин заделал или сколько раз рисковал жизнью в штормах: прошлые заслуги не превращались в сухари, уважение не давало питьевой воды, а корабль не становился летучее от того, что его пассажиры были прекрасными людьми.
В один из самых беспросветных сезонов запасы пресной воды на флагмане исчислялись буквально часами. Накопители работали с перебоями, часть маршрутов пришлось экстренно закрыть. Капитаны и старейшины собрались на верхней палубе, чтобы принять решение, которое уже висело в воздухе.
Ветер пронизывал до костей. За бортом глухо кипели сизые облака, а ваты мачт стонали под порывами. Никто не хотел начинать первым — в подобных ситуациях первое слово навсегда маркирует того, кто его произнес.
Наконец один из старых капитанов опустил глаза в деревянный настил.
— Мы обязаны сбросить балласт.
— Кто?.. — испуганно выдохнул молодой парень, стоящий неподалеку.
Его седой, сгорбленный отец сидел у самого основания грот-мачты. Старик давно не выходил на вахты, еле передвигал ноги и больше не мог работать у раскаленных паровых котлов. Он пытался помогать по мелочи, но в последние недели даже простой подъём по трапу отнимал у него остатки жизненных сил.
— Старики и немощные, — не поднимая головы, отрезал капитан. — Те, кто больше не может держать штурвал и чинить машины.
Парень диким взглядом посмотрел на отца, словно надеясь, что тот в силу глухоты ничего не услышал. Но старик всё слышал прекрасно.
Он медленно, с хрустом в суставах, поднялся на ноги и направился к низкому леерному ограждению. Шёл он очень осторожно, держась дрожащими пальцами за натянутый канат, но никто из молодых матросов не сделал движения, чтобы помочь ему: люди панически боялись, что любое проявление сочувствия сделает их соучастниками решения, которое еще можно было попытаться не замечать.
Внизу расстилалось бесконечное море серых облаков. Оно казалось отсюда мягким, будто лебяжий пух. Но все знали, там, за этой белой пеленой, нет ничего, кроме камней и чистой смерти.
— Отец, сядь... — прошептал сын, судорожно хватая его за промасленный рукав. — Мы придумаем... Мы найдем старый имперский склад на пике...
Старик остановился и посмотрел на него с удивительной, тихой лаской.
— Не найдем, сынок.
Он мягко, но твердо отстранил руку сына со своего плеча. Движение было удивительно привычным: точно так же он делал много лет назад, когда мальчик боялся вступить на зыбкий штормовой трап.
— Эгида должна лететь дальше. Если мы начнем тащить за собой мертвый груз — погибнут все до единого. Небо не любит слез, сынок. Небо любит тишину...
Он перешагнул через низкий борт прежде, чем кто-либо успел выкрикнуть слово.
Никаких пафосных речей и никаких истеричных криков. Лишь короткое, обыденное движение — и внезапно освободившееся место у деревянного поручня.
Люди так и остались стоять на палубе. Капитан упрямо смотрел в сторону горизонта, молодой матрос сполз по мачте на колени, а ледяной ветер продолжал равнодушно трепать одежды собравшихся, словно ничего не произошло.
Так выглядела сухая, жестокая математика выживания на высоте, где кусок сухого хлеба и глоток воды ценились дороже любого золота. Здесь не существовало милосердных решений — существовали лишь те, после которых у выживших появлялся шанс увидать следующий рассвет.

Именно поэтому ритуал инициации новичков — тех, кто претендовал на право стать полноценным членом Эгиды — был связан с этими птицами и заставлял стынуть кровь в жилах даже у бывалых небесных волков.
Испытуемого юношу или девушку обвязывали одной единственной пеньковой веревкой и спускали глубоко под днище корабля — прямо в зияющую бездну. Под ногами испытателя не было ничего... ни палубы, ни страховочных сеток, лишь клубящиеся облака, ревущий ветер да полтора километра чистой пустоты, в которой человеческая жизнь не весила абсолютно ничего.
Новичок обязан был висеть над пропастью в полном одиночестве до тех пор, пока дикий альбатрос не снизится и не подлетит к нему достаточно близко, чтобы принять в свою стаю — коснуться крылом или взять корм из руки. Если птица признавала человека — испытание считалось пройденным, ревущая команда втягивала веревку обратно, и с этого момента новичк становился полноправным небесным братом.
Если альбатрос не прилетал... веревку не вытягивали.
Таково было непреложное правило.
Для чужака это могло показаться дикой, бессмысленной жестокостью. В Эгиде это объясняли предельно сухо — человек, которого категорически отвергает само небо, не имеет права ступать по палубе дирижабля, ибо завтра он станет причиной его падения. У этого объяснения был один неоспоримый плюс — оно избавляло от необходимости задавать дурацкие вопросы.
А люди, годами живущие над бездной, предпочитают именно такие ответы.

А далеко внизу, сокрытый от солнечного света тяжелым слоем облаков, продолжал доживать свои последние годы древний город Эллэй.
Ядовитый туман поднимался медленно, но со страшной, математической неумолимостью: он неуклонно затоплял низины, прятал под серым саваном старые тракты и подбирался к каменным фундаментам крайних домов. Местные жители давно научились ежедневно следить за его уровнем — точно так же, как следили за ценами на муку или количеством воды в колодцах. Когда смертельная угроза становится привычной частью быта, люди перестают кричать об этом на перекрестках — они просто учатся обходить её стороной, пока хватает сухой земли.
Тереза заметно состарилась, но осталась верна себе.
Каждый год, день в день, она исправно поднималась по крутой винтовой лестнице на вершину старой крепостной башни вместе с воеводой Хальдаром, чтобы лично сделать очередную засечку уровня тумана. Башня пережила не один десяток штормов, утратила половину наружной кладки и давно требовала капитального ремонта, однако всё ещё упрямо держалась — а этого было вполне достаточно для продолжения наблюдений.
В один из сырых вечеров Тереза остановилась у каменного парапета и посмотрела вниз. Густая, серая муть уже вплотную подступала к фундаментам Нижнего города, окончательно поглотив улицы и превратив крыши домов в одинокие островки среди ядовитого моря.
— Ещё полметра, Хальдар... — произнесла она тихо.
— Знаю, — отозвался воевода, плотнее кутаясь в поблекший от времени тяжелый плащ.
На его висках уже проступила седина, а в движениях появилась скупая осторожность. Он больше не взлетал по ступеням с прежней легкостью — во время долгого подъема на башню ему пришлось дважды останавливаться, чтобы перевести тяжелое дыхание. Но возраст не сломал его — он лишь научил старика экономить силы и не тратить попусту слова там, где они ничего не могут изменить.
— Наместники Танако снова повышают поборы, — угрюмо продолжил Хальдар. — Имперцам глубоко плевать на наш туман. Они судорожно готовятся к большой войне на западе и выжимают из Эллэя последнюю медь и зерно.
Тереза отвела свой взгляд. Протяжно выдохнув, ее руки скрестились на собственной пояснице.
— Выходит, Лорэйн спасает нас даже отсюда... тем, что заставляет их беспрестанно смотреть вверх. Имперские патрули теперь куда больше озабочены небесными безумцами, чем нашими закромами.
— Да. Но она делает это ценой собственной жизни и жизней еще десятков безумцев, — жестко возразил Хальдар. — Рано или поздно Танако соберут флот, способный достать её Эгиду даже в самых высоких небесах.
Он произнёс это без тени злорадства. Воевода не желал Лорэйн гибели, но слишком хорошо знал железную хватку имперской машины, чтобы надеяться на её глупость. Пока Эгида оставалась лишь дерзкой бандой беглецов, Империя могла отмахиваться от нее, но как только небесные корабли станут угрозой для трона — Танако найдут способ сжечь их дотла.
Тереза ничего не ответила.
Они давно перестали ждать возвращения своих детей. И даже не потому, что разлюбили их или вычеркнули из памяти — просто оба слишком хорошо понимали, их дороги разошлись навсегда и безвозвратно.
Тереза выбрала защиту холодных камней и обречённых людей, оставшихся внизу. Лорэйн выбрала пьянящую свободу ветра, купленную ценой крови Азгора. Одна продолжала из последних сил удерживать то, что ещё можно было спасти на угасающей земле, другая строила жестокий, но живой мир для тех, кому на этой земле больше не нашлось места.
Ни одна из них не была права до конца и ни одна не была виновата.
Они стали двумя половинками одной расколотой медали, которую разнесла вдребезги сама жизнь — и каждая несла свою часть с гордо поднятой головой, не имея ни единой возможности снова собрать целое.
Лишь изредка, раз в несколько месяцев, Тереза получала странные, короткие вести от Лорэйн. Они приходили без посыльных и подробностей — всего лишь обрывок жесткой бумаги, доставленный с очередным контрабандистом. Несколько сухих слов, выведенных торопливым, угловатым почерком, говорили больше, чем любые многостраничные отчёты:
«Мы всё ещё летим».
Тереза долго разглядывала эти строчки, затем аккуратно убирала пергамент в деревянный сундучок и отправляла с тем же человеком краткий ответ:
«Я знаю, пташка, знаю. Попутного ветрв в ваши крылья, РэйРэй.».
Больше никаких слов им не требовалось. Всё главное между ними было давно сказано — а то, что осталось промолчанным, уже никогда не смогло бы ничего изменить.
На высоком мостике флагмана Эгиды Лорэйн стояла у отполированного до блеска деревянного штурвала, всматриваясь в бесконечную синеву над головой. Позади неё кипела жизнь её небывалого государства. Рабочие со звоном проверяли затяжку вантов, инженеры с руганью перебирали кипящие накопители, маги всматривались в завихрения облаков; кто-то опять яростно спорил из-за суточного пайка, а капитаны сверяли карманные хронометры. Эта жизнь продолжалась вовсе не потому, что люди верили в сказочный счастливый конец — а просто потому, что в небе любая остановка означает моментальное падение.
А далеко внизу, под толщей белесой ваты, неумолимо клубился ядовитый серый туман, ползущий всё выше и выше — к самым заснеженным вершинам древних гор.
Империя Танако готовила новые карательные эскадры. Юная императрица Мао своими тонким пальчиками подписывала очередной жестокий указ об экстренной зачистке воздушных рубежей, свято уверенная в том, что достаточно уплотнить патрули, сжечь пару десятков вольных судов и повесить бунтовщиков, чтобы навечно вернуть себе контроль над небом.
Она, в своем высоком дворце, даже не подозревала о главной и страшной тайне.
Проблема заключалась вовсе не в небесных пиратах и не в трусости её генералов.
Проблема заключалась в том, что сам мир рушился и перерождался.
Ядовитый туман продолжал неумолимо наступать. Земля внизу медленно превращалась в непригодную для жизни яму, и никакие имперские указы не могли остановить этот процесс. Никакие титулы не защищали от удушья и ни одна армия в мире не способна была разбить саму природу одним лишь приказом правителя.
Лорэйн сильнее сжимала дрожащими пальцами потёртое дерево штурвала.
Под килем своего флагмана она физически ощущала не просто стянутые железом брусья, в каждом толчке судна, в каждом качке корпуса на упругой волне ей мерк и мерещился стук чужого, давно отданного сердца. Она прекрасно понимала, что это лишь фантомная память, сплетённая со старой привычкой замечать малейшие изменения в работе корабля — но она категорически не желала прогонять это чувство.
Есть вещи, которые не требуют научных доказательств. Достаточно того, что они дают тебе силы стоять у штурвала и продолжать путь.
Корабль плавно накренился, поймал мощную восходящую струю чистого воздуха и устремился ещё выше — к самому куполу небес.
Новые горизонты не обещали скитальцам ничего хорошего. За ними наверняка скрывались ледяные штормы, имперское бездумие, сгоревшие котлы и неизбежный голод, и там ждали страшные решения, за которые Лорэйн, возможно, проклянут её собственные люди, там оставались вопросы, на которые не существовало бескровных ответов.