❝ Эгида небосвода. Книга первая. ❞

Железо, поднятое воздухом Какова расплата? Город серого потолка

Эллэй застыл у воды, хотя саму водную гладь из чрева города уже почти никто не лицезрел. Пространство между изъеденными временем каменными фундаментами и уставшим морем давно оккупировали доки. Насквозь пропитанные сыростью, они утратили всякое сходство с некогда пульсировавшими артериями торговли. Плечом к плечу со ржавыми скелетами кранов жались полусгнившие рыбацкие баркасы, а зияющие проемы выбитых окон пустых складов глядели на улицы с мрачным безразличием. Оттуда разило тлением, прелыми водорослями и вековой древесиной; порой пробивался едва уловимый дух рыбы, но с каждым годом он тускнел и растворялся в сырости.
Впрочем, город не лежал в руинах. Пожалуй, в этом и таился самый изощренный, зловещий расчет Империи Танако. Разрушенный бастион слишком быстро обретает сакральный статус символа. Обугленные стены непременно разжигают жажду мести, павшие сограждане превращаются в знамена, чьи имена гремят на площадях, а пепел — почва благодатная, на ней пышным цветом всходит слепая ненависть. Совсем другое дело — город невредимый. Его можно оцифровать, обложить десятиной, досуха выжать зерновые амбары, разместить постоялые гарнизоны, перекроить торговые тракты и год за годом внушать обывателям, что грядущий урожай уж точно принесет избавление.
Танако милостиво оставили Эллэю привычные декорации: улицы, шумный рынок, мэрию и призраки рабочих мест. На первый поверхностный взгляд жизнь здесь текла своим чередом. Вот только дышать становилось всё невыносимее. Сперва взвинтили налоги; затем экспроприировали часть зерна — разумеется, «насущные нужды Империи». Следом перекрыли узловые дороги, выставив на перекрестках цепи имперских штыков. Теперь каждый коробок, дерзавший покинуть городские пределы, подлежал унизительному досмотру. Порой солдаты конфисковывали долю, а порой — подчистую. На робкие жалобы отвечали с холодным чеканным безразличием: «Империя ведает, что творит».
Прошло десять лет. Срок немалый, за который человеческая натура успевает сродниться с любым абсурдом: с опустевшими рядами базара, с непомерной ценой за буханку хлеба, с внезапным исчезновением вчерашнего соседа, о коем нынче запрещено даже шептаться. Люди учатся молчать. Порой — много быстрее, чем делать вдох.
Правила этой распадающейся империей вершила семнадцатилетняя Мао. Номинально — верховный венец державы, чей парадный профиль смотрел с каждой стены: из казенных кабинетов, казарм и даже лавок тех купцов, что благоразумно избегали искушения спорить с ревизорами. На холстах Мао являла собой эталон безупречности: прямая осанка, непроницаемый взор, роскошные шелка и ни единой фалды на мантии. Реальность же была куда прозаичнее. За спиной юной правительницы незримо высилась когорта седых советников, генералов и патриархов древних кланов. Именно они решали, какие депеши ложатся перед ее очами, какие отправляются на дно кипы, а какие новости подавать лишь спустя неделю. Мао была лишь витриной, прекрасным фасадом Империи. И, пожалуй, именно это позволяло ей сохранять блаженное неведение.
В один из промозглых, дождливых вечеров она восседала в глубоком кресле столичного дворца, рассеянно листая фискальные свитки. За огромными панорамными стеклами потоки воды размывали огни имперского сердца. Бесшумной тенью скользил рядом главный советник — высохший старец, чье изборожденное морщинами лицо напоминало вяленую сливу. Приблизившись к столу, он безмолвно опустил перед правительницей очередной пергамент.
— Эллэй снова недосдал зерна, Ваше Высочество, — прошамкал он. Мао подняла взгляд, и с ее безупречно очерченных губ сорвался лишь один безмятежный вопрос: — Почему? — В ее голосе не было и тени гнева — лишь праздное любопытство, сдобренное легкой истомой. — Неурожай? — О, нет, — старик позволил себе едва заметную, хищную улыбку чеширского толка. — Там обитают чудаки, что слишком много размышляют о небе, моя дорогая. Несколько секунд Мао изучала его лицо, силясь понять, шутит ли старик. — И что же нам с ними делать? — Воевода Хальдар исправит этот досадный недочет.
Советник легким движением пальцев пододвинул к себе другой свиток. — Нам не нужны мятежные искры. Нам нужен порядок, — пробормотал он едва слышно, словно думая о чем-то своем.
Мао вновь отвернулась к плачущему стеклу. Она не управляла державой — она её олицетворяла. В этом и крылась страшная, фатальная пропасть: она видела лишь сухие столбцы цифр, за которыми не замечала живых душ; слышала слово «голод», воспринимая его как каприз погоды, подписывала смертоносные указы, не ведая, сколько очагов погаснет после ее росчерка пера. Она просто не знала. А внизу, у подножия ее цитадели, мир уже источал тленный дух.
Тем временем над самим Эллэем сгущался туман. Сначала на него не обращали внимания — сырость здесь была частью ландшафта, въевшейся в камни, пропитывающей сукна, каплями висящей на рамах. Поутру обыватели лишь ворчали на нулевую видимость и спешили по делам. Но этот туман не желал рассеиваться. Год за годом он полз выше: отвоевывал низины, поглощал окраины, обволакивал старые кварталы и подбирался к тем рубежам, что издревле считались неприкосновенными.
Само солнце в Эллэе превратилось в миф, блеклую фотографию из чужой жизни. О нем лишь шептались дети, пересказывая байки старших: «Раньше небо отливало синевой», «раньше с холмов синело море», «раньше на главной площади слепило глаза даже в зимнюю пору». Ребятишки слушали недоверчиво, едва ли понимая, как можно тосковать по оттенку, которого их глаза никогда не касались. Нынешний мир был соткан из плотной, удушливой серости, казавшейся живой субстанцией.
Обитатели привыкли списывать всё на погоду. Имперские сборщики и вовсе не вдавались в метеорологию — им было глубоко плевать на высоту тумана, доколе амбары исправно отсыпали положенное зерно. И лишь редкие одиночки поднимали головы к недужным небесам, осознавая: дело вовсе не в налогах.
В кабинете воеводы царил вечный полумрак. Хальдар застыл у стрельчатого окна, заложив массивные руки за спину. Высокий, рыжеволосый исполин, рядом с которым даже крепкие дверные косяки казались тесными. На его обветренном лице залегла привычная, глубокая складка усталости. Он занимал пост достаточно высокий, чтобы вести диалог со столичными мытарями на равных, но непозволительно низкий, чтобы послать их к чертям собачьим.
Тяжело скрипнула дверь. На пороге возникла Тереза. В руке она сжимала тугой свиток. Смуглая кожа, непокорные медные пряди, выбившиеся из прически, и печать изнуряющей работы на лице — выражение человека, который давно разучился считать монеты, измеряя жизнь лишь оставшимися днями. Она решительно швырнула документ на стол.
— Снова три четверти от сбора, Хальдар. Воевода даже не обернулся на жесткий женский голос. — Я видел. — Людям не дотянуть даже до экватора зимы. — Тишина в кабинете сделалась густой, липкой, почти осязаемой. Тереза раздраженно переступила с ногы на ногу. ее тяжелая бронь, подогнанная по мужскому лекалу, глухо звякнула. — На центральной площади дети уже падают в обмороки от истощения. Хальдар неторопливо развернулся к ней, тяжело выдохнув и зажав переносицу мозолистыми пальцами. — Если я аннулирую подпись, уже через час сюда маршируют батальоны Танако. — И что с того? — Они перебьют половину городского совета, — Хальдар поднял на нее выцветшие, безрадостные глаза. — А зерно все равно выгребут до последнего зернышка. Тереза умолкла. Ее тонкие губы сжались в сухую нить, а кулаки занемели от напряжения, в то время как каблук сапога до боли вжался в деревянный настил. — И, чего доброго, запалят склады дотла, — глухо добавил он. — Так скажи мне на милость, Тереза, чего ты добиваешься? Чтобы я не подписывал? — Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, будто это можно продолжать бесконечно. Хальдар устало провел ладонью по лицу. — Я и не делаю вид. — Ты выбираешь меньшее зло уже десять лет. — Потому что другого у меня нет. — Нет, Хальдар. Тереза вскинула руки, словно пыталась вместе с раздражением стряхнуть с себя и всю беспомощность, накопившуюся за эти годы. — Ты просто так долго выбираешь меньшее зло, что не заметил, как оно стало единственным, что у тебя осталось.
Воевода не ответил. Несколько мгновений он стоял неподвижно, глядя на нее, а затем медленно отвернулся к окну, за мутным стеклом которого Эллэй тонул в привычной серости: туман полз между домами, цепляясь за крыши и башни, за все, что еще осмеливалось возвышаться над землей.
— Пока я здесь, город жив, — наконец произнес Хальдар. — Жив? В голосе Терезы впервые прорезалась настоящая злость. — Ты видел, как люди стоят за хлебом? Ты видел детей? — Видел. — Тогда как ты можешь это говорить, идиот? Хальдар резко развернулся к ней. — Потому что если меня здесь не станет, будет только хуже.
Он произнес это тихо, без раздражения и лишних оправданий, и именно поэтому слова прозвучали тяжелее любого крика.
Тереза сжала челюсти, пусть она хотела возразить, но уже знала, что не сможет — не потому, что Хальдар был во всем прав, а просто потому, что он слишком хорошо знал цену каждому неверному шагу. Воевода несколько секунд смотрел на нее, после чего устало добавил:
— У тебя есть сын, Тереза. Подумай лучше о нем, пока он не влез в неприятности, из которых я его уже не вытащу.
В ответ свиток со злостью ударился о стену. Тереза швырнула его в Хальдара, круто развернулась и вышла, не обронив больше ни слова. Она знала, что он прав, и от этого становилось лишь тошнотворнее.
Потому что существовала еще одна вещь, которую Хальдар не ведал — или, скорее, предпочитал не замечать. Ее сын уже давно перестал быть мальчиком, за которым можно просто присматривать. Азгор собирался найти выход из Эллэя, даже если для этого придется подняться над ним.

Мастер и жертвы

Лорэйн было семнадцать — тот возраст, когда большинство жителей Эллэя уже учились не задавать лишних вопросов, в то время как она только начинала вопрошать всё чаще. В ее взгляде жила та самая упрямая, колючая злость, что свойственна лишь людям, слишком рано столкнувшимся с непоправимым.
Правой ноги у нее не было ниже бедра — она потеряла ее в семь лет. Тогда девочка полезла в портовые ловушки, куда взрослые строго-настрого запрещали приближаться даже рыбакам; она и по сей день отчетливо помнила ржавое железо, обжигающе-ледяную воду и отчаянный крик матери одного из рыбаков. Сам роковой момент уже стерся из памяти, зато последовавшие за ним месяцы больниц, чужих оценивающих взглядов, жалости и навязанных решений врезались в сознание намертво.
Ей советовали обычную деревянную палку или предлагали простейшие поделки, разваливавшиеся после нескольких шагов, с пеной у рта доказывая, что придется смириться и привыкнуть. Но Лорэйн неизменно отказывалась — вовсе не из желания кому-то что-то доказать, а просто потому, что не желала принимать вещь, созданную для нее без ее же участия.
В итоге она решила смастерить всё сама. Сосновые планки, железные заклепки, куски грубой кожи, недели кропотливого труда, десятки болезненных падений, сбитые в кровь колени и ругательства, после которых соседская старуха трижды бегала жаловаться попечителю. Но протез заработал. Он был уродлив, отчаянно скрипел, норовил развалиться в самый неподходящий момент, а ремни порой впивались в плоть так яростно, что хотелось сорвать всю конструкцию вместе с культей. Зато он был ее собственным. И этого ей хватало за глаза.
Магии у Лорэйн не было — от слова совсем. Ни искорки на кончиках пальцев, ни способности согреть чашку воды, ни единого проявления того дара, что казался обыденностью для любого одаренного. В мире, где маги черпали мощь прямо из воздуха, ее считали неполноценной. Лорэйн быстро привыкла к этому клейму, а вскоре обнаружила удивительную вещь: отсутствие магии открывало двери к чистой механике. Пока остальные учили заклинания, она постигала углы, вес, сопротивление материалов, центровку и давление. Пока одаренные задирали головы к небу с благоговейными молитвами о богах, Лорэйн смотрела туда же совсем иначе.
Почему тяжелый предмет порой взмывает ввысь? Почему воздух способен удерживать массу, во много раз превосходящую человеческую? Почему одни конструкции неизбежно рушатся, а другие держатся? Для нее небо никогда не было чудом — оно представлялось сложнейшим механизмом. А любой механизм, если методично разбирать его по винтику, рано или поздно поддается разгадке.
Единственным человеком, кто никогда не смеялся над ее безумными задумками, оставался Азгор. Ему исполнилось девятнадцать. Темные волосы, изящные кошачьи уши и длинный тонкий хвост красноречиво выдавали его смешанное происхождение. Об отце Азгора не судачили — Тереза избегала этой темы, а сам юноша никогда не расспрашивал. Он вообще держался тихо, донельзя тихо, но под этой внешней невозмутимостью тлело нечто выжигающее его изнутри.
Его дар был напрямую связан с воздухом — но не с легким ветерком, а со способностью спрессовывать воздушные массы под поверхностью любого предмета, создавая зоны чудовищного давления. При точнейшем расчете этого импульса хватало, чтобы вытолкнуть ввысь конструкцию весом в несколько тонн. Загвоздка заключалась лишь в цене вопроса: за каждый такой всплеск силы приходилось платить собственными силами. Чем тяжелее был объект — тем больше требовалось мощи, чем дольше длился полет — тем труднее становилось дышать. Азгор медленно сгорал изнутри.
И всё же Лорэйн продолжала чертить и строить, а Азгор неустанно помогал ей, движимый слепой верой в каждую ее безумную идею. Первые монеты на доски, гвозди и кожу он выпрашивал у матери. Тереза подолгу молча смотрела на него перед тем, как отдать деньги, неизменно бросая: — И надолго этого хватит? Азгор лишь пожимал плечами. Она знала, что точного ответа не дождется, поэтому просто открывала кошелек, а по ночам со сжимающимся сердцем слушала его надрывный кашель из-за тонкой стены.
Однажды Тереза застала их за работой прямо посреди комнаты: на столе валялись деревянные щепки, медные трубки и лоскуты кожи, Лорэйн увлеченно вычерчивала углы угольком, а Азгор придерживал линейку. На пороге мать остановилась, и по ее лицу читалось всё отношение к этой затее: — …Что на сей раз? Лорэйн даже не подняла головы от чертежа: — Нууу… — На сей раз понадобились медные трубки, — виновато и робко пояснил Азгор. Тереза шумно выдохнула: — Спасибо за исчерпывающий ответ, сынок.
Пройдя в комнату, она скрестила руки на груди: — Признайтесь честно, вы вообще отдаете себе отчет, во что ввязались? Лорэйн отложила линейку: — Вполне. — И? — И поэтому мы это строим. Тереза на мгновение прикрыла глаза: — Если об вашей кустарщине прознают имперские надсмотрщики, нас всех вздернут на площади. — Возможно, — пожала плечами девушка. — Но вероятность невелика. Женщина едва не рассмеялась от такой наивности: — Невелика?! Ты в уме, Лорэйн? Мало того, что сама лезете в петлю, так еще и моего сына за собой тащите!
Змеиные глаза Лорэйн в упор уставились на нее: — А какой у нас выбор? Тереза нахмурилась еще пуще, так что Азгор, уже приоткрывший было рот для реплики, благоразумно промолчал. — Вам всего семнадцать. — И что с того? — Это не повод решать, что вы вдруг умеете летать.
Лорэйн молча протянула ей свежий чертеж: — А почему бы и нет? Взгляните, как филигранно всё рассчитано. — Да потому что так не бывает! Девочка на секунду опустила взгляд на бумагу, после чего твердо вернула ее на стол: — Мы просто делаем то, на что у взрослых не хватает духу. — И что же это? — прищурилась Тереза. — Пытаемся хоть что-то изменить. Вы сидите внизу, покорно ожидая, пока этот проклятый туман сожрет ваши дома, а мы не хотим ждать. Мы хотим подняться туда, где еще остался чистый воздух.
В комнате повисла звенящая тишина. Тереза переводила взгляд с упрямой девчонки на сына — и лишь теперь заметила то, от чего Лорэйн предпочтительно отмахивалась. Азгор вновь кашлянул, глухо и надсадно. — Азгор… — Я в порядке, мам, честно… — Не ври мне, — жестко оборвала она. — Я слышу тебя каждую ночь. Твой кашель сотрясает стены, об этом даже Хальдар уже шептался. Парень потер саднящую грудь: — Мам, перестань… — Эта штука тебя убьет.
Азгор вскинул голову, и на секунду его лицо стало до боли серьезным, но затем он тепло улыбнулся: — Если суждено сгинуть здесь, задыхаясь от сырости и кабальных налогов, то это будет до ужаса скучная смерть.
Тереза тяжело закатила глаза, шумно выдохнула через нос, еще раз окинула взглядом этих неисправимых безумцев, молча развернулась и вышла за дверь.
После того разговора последовали еще с десяток оглушительных провалов. Одна модель взорвалась прямо на стапелях, вторая рассыпалась в прах от малейшего порыва ветра, третья продержалась в воздухе ровно четыре секунды, перевернулась и камнем рухнула в грязь. Как-то раз они целую неделю убили на каркас, который должен был выдерживать шквальные нагрузки, но в итоге он развалился под собственным весом. Лорэйн сидела посреди обломков, сжав в пальцах надломленную балку, и молчала минут пять кряду, пока Азгор стоял рядом, не смея нарушить тишину. Наконец она подняла голову: — Отлично. Парень моргнул: — Что же здесь отличного? — Теперь мы точно знаем, как делать не надо. И они принялись за дело с новыми силами.
И в один прекрасный день у них получилось. Пусть не идеально, но вышло.
Настоящий, пусть и неказистый дирижабль: легкий деревянный каркас, сшитая вручную кожаная оболочка, самодельный штурвал и сложнейшая система внутренних клапанов с канатами, которые Лорэйн проверяла на прочность по три раза на дню. Любой столичный инженер, взглянув на это творение, счел бы авторов безумцами.
Первый испытательный полет назначили на рассвет. Небо за окнами было привычно-свинцовым. Лорэйн судорожно сжимала пальцами самодельный штурвал, в то время как Азгор, стоя в центре трюма, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. С первой попытки магия заартачилась, и он зашелся в приступе кашля. — Готов? — обернулась к нему девушка. Азгор распахнул глаза: — Всегда.
Он возложил ладони на борт. Воздух под днищем судна мгновенно уплотнился; дерево затрещало, тугие канаты натянулись до звона, и один из крепежей с треском лопнул. — Азгор! — Держу! — сквозь зубы процедил он.
Воздух под кораблем превратился в упругую, пружинящую подушку. Дирижабль содрогнулся раз, другой — и последняя привязь с гулким щелчком оборвалась. Судно пошло вверх. Не плавно, а неуклюже кренясь и заставляя Лорэйн вцепляться в штурвал мертвой хваткой, но неумолимо вверх. Выше, всё выше. — Мы летим… — выдохнул Азгор.
Лорэйн не отвечала, боясь даже разомкнуть губы — ей казалось, стоит произнести хоть звук, и иллюзия развеется. Корабль пробил плотную пелену облаков, и в ту же секунду Лорэйн зажмурилась от резкого, ослепительного света. Солнце. Настоящее, холодное и сияющее светило.
Сделав шаг к краю борта, она замерла, забыв о дыхании. Прямо под ними лежал Эллэй — целиком, как на ладони. Только теперь масштабы катастрофы предстали во всей красе: туман не просто стоял на месте, укутывая улицы и карабкаясь по склонам гор, он медленно, но неумолимо поднимался выше и выше. Снизу этого движения было не разглядеть.
Лорэйн смотрела на это серое море и вдруг отчетливо поняла, почему город неумолимо вымерзал, почему люди кашляли кровью, почему в низинах задыхались цветы и куда бесследно пропало море. — Азгор… — тихо позвала она. Он подошел ближе, глядя вниз: — Я вижу.
Некоторое время они стояли в оглушающей тишине, пока Лорэйн не произнесла страшную догадку: — Земля заканчивается.
Имперские поборы, грабежи и запреты казались детским лепетом перед лицом этой стихии. Империя отбирала зерно, но туман отбирал саму жизнь и пространство под ногами. Рано или поздно внизу просто не останется места, пригодного для дыхания.

Первый шторм

Империя не терпела исключений, особенно тех, что наглядно демонстрировали остальным крах непоколебимых правил. Слухи о летающем чуде донеслись до чиновников мгновенно; сперва сочли за брехню, затем послали соглядатаев, а после осознали страшное: два мальчишки собрали то, чего не смогли осилить лучшие умы столицы. Военной ценности ковчег пока не представлял, но Танако страшились иного — прецедента. Если кто-то смог подняться над имперским городом, значит, абсолютный контроль дал трещину. А раз смог один, следом потянутся остальные. Эту мысль требовалось выкорчевать на корню.
Ночь выдалась ледяной. Лорэйн в мастерской припаивала финальную латунную деталь к штурвалу, пока Азгор отсыпался на мешках — в последнее время усталость валила его с ног слишком часто, и девушка старалась об этом не думать. Внезапный грохот снаружи оборвал тишину: тяжелые шаги, злые окрики, глухой удар по дереву, и дверь мастерской разлетелась в щепки.
Солдаты Танако ворвались стремительно: — Ни с места! Азгор вскочил на ноги: — Что за… Один из карателей бросился к нему. Парень инстинктивно вскинул руку, пытаясь ударить плотным потоком воздуха, но магия сорвалась в самый ответственный момент — он вдохнул слишком резко, захлебнувшись кашлем. Этой секунды промедления офицеру хватило с лихвой: рукоять тяжелого меча со страшной силой обрушилась на голову Азгора, и он рухнул на доски. — Азгор! — Лорэйн бросилась наперерез, но чужая ручища грубо вцепилась ей в волосы, отбросив назад. — Не сопротивляться! — Уберите руки! — она хлестнула солдата змеиным хвостом, но ответный удар прилетел мгновенно.
Дальше мир потонул в хаосе: треск ломающихся чертежей, топтание сапог, грубые ладони, ледяной камень под спиной и спасительная темнота.
В промозглых застенках городской управы разило плесенью, запекшейся кровью и железом. Их били расчетливо — не насмерть, ибо имперским псам не нужны были мученики, им требовался страх. Лорэйн сидела на полу, привалившись спиной к влажной стене, вытирая кровь с разбитых губ, когда перед ней остановился офицер: — Вы понятия не имеете, в какое дерьмо ввязались, дети. Девочка подняла на него тяжелый взгляд: — Понимаем. — Да ни черта вы не понимаете, — он презрительно поправил кожаную перчатку. Лорэйн не унимала свой пыл — А вы? Вы-то понимаете? Офицер нахмурился: — Чего? — Чего вы так панически боитесь? Того, что мы взлетели? Или того, что завтра за нами взмомогут поднят

Офицер ударил ее, но на этот раз она лишь закрыла глаза, не стирая с лица улыбку.

​Утром дверь подвала открылась. Вместо солдат на пороге появился Хальдар. Он выглядел так, будто не смыкал глаз всю ночь. — Вставайте.

Азгор попытался подняться, и воевода помог ему держаться на ногах. К рассвету застенки опустели. Тереза ждала их на окраине города, у полуразбитого дирижабля. Оболочка была порвана, каркас треснул. — Вы должны улететь, — сказала Тереза, глядя на детей. — Если останетесь, завтра вас повесят на главной площади.

— Полетели с нами, мам, — попросил Азгор, тяжело и со свистом выдыхая воздух. Тереза покачала головой: — Нет. Кто-то должен остаться внизу и держать стены, даже когда кажется, что смысла больше нет.

​Она обняла сына, и этот момент прощания навсегда отпечатался в их памяти. Лорэйн поднялась на борт и встала у штурвала. Азгор поднялся вслед за ней.

​Погоня началась почти сразу. Имперские патрульные суда вынырнули из-за окраин. Лорэйн резко потянула штурвал, уходя от зарядов.

— Выше?! — крикнул Азгор, стоя в центре трюма.

— Выше!

Он закрыл глаза, направляя всю оставшуюся силу на создание плотной воздушной подушки. Корабль рванул вверх, прямиком в надвигающуюся грозу над горными хребтами.

​Это был тяжелейший полет. Молнии слепили глаза, ветер рвал обшивку, а Азгор, кашляя кровью, держал корабль на пределе человеческих возможностей. Но они пробили шторм, оставив грозовые тучи и имперских преследователей далеко внизу лишь из-за усилий Азгора, мастерского управления дирижаблем Лорэйн и, возможно, благославения...

​Когда судно вышло в безмятежную синеву под лучами холодного солнца, Азгор больше не смог подняться. Он осел на палубу, тяжело и тихо дыша. Лорэйн бросила штурвал и рухнула рядом с ним. Между тем, впереди простирался целый неизведанный мир, и теперь им предстояло узнать, что именно скрывается там, куда смертным еще никогда не удавалось подняться.

Продолжение следует...