Дикие волки из Баллингари
Библиотека была местом тишины и наказаний. Массивные тёмные шкафы возносились на два этажа, многотомные собрания в коричневых переплётах сурово взирали на посетителей с высоты своих полок. По краю ковра пролегала вытоптанная дорожка истёртого ворса, будто узкая тропа хищника, ведущая к водопою через цветные джунгли восточного узора. Тропа принадлежала Роджеру Эксфорту.
Терренс Эксфорт сидел в кресле у шахматного столика, навалившись на один подлокотник. На столе отца шипела маленькая горелка, по стеклянной трубке перегоняя кипяток в резервуар с кофе. Этот аппарат, похожий на таинственную алхимическую установку, в детстве всегда вызывал у Терренса благоговейное восхищение. Он с замиранием сердца следил, как вода из пузатой колбы устремляется в резервуар, наполняет его и просачивается сквозь молотое зерно. Отец обожал кофе, но никому не доверял его приготовление, поэтому аппарат держал в библиотеке, поближе к рабочему столу, и несколько раз в день наполнял весь дом крепким экзотическим запахом.
Сейчас Терренс равнодушно смотрел, как закипает вода, и крутил в пальцах пешку, выточенную из слоновой кости. Роджер Эксфорт поправил огонь у горелки и выпрямился.
- Я виделся с лордом Куинтреллом в клубе абингдонцев, - как бы между делом сообщил он. - Услышал от него одну неприятную историю.
И он пристально посмотрел на Терренса, будто ждал, что тот немедленно догадается, о чём идёт речь. Терренс не догадался, поэтому просто пожал плечами.
- Сядь прямо, - велел отец, и Терренс машинально повиновался, выпрямил спину.
Роджер Эксфорт, как истинный джентльмен, не был подвержен влиянию страстей. У него были лишь склонности и увлечения. Увлечение собственноручным приготовлением кофе, например. Склонность воспитывать своего наследника, прибегая исключительно к разумным доводам, лекциям о морали и о долге джентльмена, и в исключительных случаях – к чтению вслух «Писем» Честерфилда.
Лекции и чтения обычно затягивались надолго. Иногда Терренс думал, что было бы лучше, если бы его отругали, выпороли и отправили в постель без ужина – тогда ему не приходилось бы проводить в этом кресле мучительные часы до поздней ночи, когда даже слуги уходили спать, сидеть, стараясь не тереть кулаком слипающиеся глаза, держать спину, и слушать, слушать, слушать… Пока мама была жива, Терренсу многое сходило с рук. Она то ли любила, то ли жалела его. Став вдовцом, мистер Эксфорт взвалил тяжёлое бремя воспитания наследника на себя. И нёс его со стоицизмом настоящего джентльмена. К сожалению, Терренс, будучи ребёнком, не отличался отцовской выносливостью. Но был уверен, что ему надо просто лучше стараться. Поэтому сидел, слушал, не смея ни зевнуть, ни шевельнуться, ни потереть глаза, впадая от негромкого, размеренного голоса отца в летаргический транс.
Даже сейчас захотелось зевнуть, но Терренс сдержался, сжав челюсти. Дай-то Бог, чтобы сейчас не началась бесконечная нотация о том, что ему пора браться за ум.
Хотя, конечно, отец был прав. Пора.
Терренсу было двадцать лет – время молодости, надежд и ошибок, тяги к приключениям и жажды изменить мир. Он получил прекрасное классическое образование в школе Абингдон, унёс из колледжа Баллиол многие знания и многие печали по философии, латыни и греческому. А ещё приобрёл кое-какие полезные навыки: переносить издевательства и скудное питание, и умение носить подобающий костюм в подобающее время. Возможно, ему стоило пойти учиться куда-то ещё. Или отправиться путешествовать по Европе, чтобы увидеть мир. Или найти себе достойное занятие, чтобы служить обществу.
Возможностей было так много, но интереса Терренс не чувствовал ни к одной. В свои двадцать он ощущал, что жизнь уже прошла мимо него. Он увидел всё, что ему отпущено, испробовал всё, на что осмелился, а остальная часть огромного мира останется неизведанной. Послушный воле отца, он найдёт себе жену, пристроится в Сити, в одну из тех бесчисленных компаний, что возят товары из Перу и Чили, похоронит себя в деловой корреспонденции. Чудеса дальних стран будут для него лишь скупыми строчками в учётных книгах, приходом и расходом, ящиками, галлонами, фунтами. Потом он купит свой дом, разведёт детей и до конца своих дней будет брюзжать на домочадцев.
Это неизбежное тоскливое будущее ужасало. И Терренс кидался в безумства, хохотал, пил, бесновался, только чтобы успеть повеселиться, успеть пожить, прежде чем глаза закроет чёрное небытие. Он даже рвался в армию или во флот, но отец запретил ему думать об этом в самых категорических выражениях. Он был согласен разве что купить Терренсу скромный чин в гвардейском полку, и то лишь потому, что первейшей обязанностью гвардейцев является защита монарха, а монархи в наши времена уже не выходят на поле битвы. Они тогда крупно поссорились, но Роджер Эксфорт был непреклонен: Терренс, его единственный наследник, не имеет права рисковать своей жизнью.
Густой аромат кофе плавал по библиотеке, смешиваясь с запахом бумажной пыли. Роджер Эксфорт погасил горелку, снял колбу с широким открытым верхом, перелил кофе в маленькую чашку.
- Я глубоко обеспокоен этой историей, которой поделился лорд Куинтрелл, - продолжил он. – Ты знаешь, я никогда не опускаюсь до слухов. Но я не могу не доверять этому источнику. В семье Эксфортов нет привычки болтать вздор. Следовательно, то, о чём он рассказал, произошло на самом деле.
Терреенс, кожей ощущая надвигающуюся грозу, поёрзал в кресле.
- Я не знаю, что за историю рассказал вам дядя Филип, - ответил он.
- Прояви уважение, - холодно посоветовал отец. – Даже я не позволяю себе называть его по имени, хотя он мой брат.
- Я не знаю, что за историю рассказал вам лорд Куинтрелл, - с лёгким раздражением поправился Терренс.
Мистер Эксфорт сел за рабочий стол, отпил маленький глоток кофе, прикрыв глаза. Он не позволял себе проявлять ни удовольствия, ни неудовольствия, полагая, что джентльмен должен быть выше низменных страстей. Он был младшим сыном покойного барона Куинтрелла, поэтому при разделе наследства титула не получил. Терренс подозревал, что это обстоятельство, при всей его неизбежности, ранило отца куда глубже, чем он хотел это признавать. И мистер Эксфорт находил утешение в том, чтобы во всём превосходить старшего брата: в манерах, в образовании, и даже в одежде, а более всего – в образе человека, безупречного во всех отношениях.
Он был уже сильно не молод, но всё ещё хорош: высокий, как все Эксфорты, длинноногий, сохранивший стройность даже после шестидесяти. В последние годы он быстро седел, но его это ничуть не портило.
Портила его, по мнению Терренса, исключительно гордыня. Ничем в этой жизни Роджер Эксфорт не гордился так, как своим умом и эрудицией. Он даже разговаривал обычно так, будто упражнялся в риторике: пояснял, приводил примеры, подкреплял фактами, суммировал сказанное, подчёркивал, акцентировал и резюмировал. Всякий раз, когда отец начинал многословно высказываться, Терренс опасался, что на середине его монолога однажды просто заснёт. И тем самым выставит себя полным глупцом, неспособным воспринять чужую мысль, изложенную в простой и понятной манере.
- Я воспитал тебя достойным человеком, - заявил мистер Эксфорт, - и не хочу оскорблять тебя беспочвенными подозрениями. Оскорбив тебя, я оскорбил бы себя, ведь ты – плод моих усилий, вложенных в твоё воспитание.
Плод усилий, уставившись на книжную полку возле окна, начал мысленно считать до ста. Ровный, почти лишённый эмоций, но выразительный голос отца немилосердно вгонял его в сон.
- Я прошу тебя успокоить моё волнение, - потребовал мистер Эксфорт. – Можешь назвать его смехотворным, если пожелаешь. Я сам склонен считать всё это недоразумением. И можешь быть уверен, именно это я и сказал лорду Куинтреллу: мой сын не может быть причастен к подобной возмутительной истории.
Возмутительной истории?.. С Терренса слетел всякий сон, он распахнул глаза.
- Поэтому я жду от тебя прямого и честного ответа, - продолжал отец. – Между нами нет места секретам.
Терренс в отчаянии перебирал в уме все возмутительные истории, в которых он был замешан в последнее время, и о которых могли пойти разговоры, но на ум упорно лезла только одна: побег из «Ямайской розы». Но как?.. Почему?.. Кто мог проболтаться?.. Он почувствовал, что краснеет. Переменил позу, задел локтем шахматную доску, уронил пару фигур. Если отец узнает… Если он узнает, это будет катастрофа.
За дверью, в гостиной, послышались звуки фортепьяно. Спасаясь от паники, Терренс уцепился за них, вслушался в гамму.
- Простите, - пробормотал Терренс, стараясь храбриться. – Но я не понимаю, о чём вы говорите. Не могу вспомнить ни одной истории, достойной обсуждения.
Он отчаянно надеялся, что гроза пройдёт стороной. Он выкрутится, отболтается, будет ходить кругами – если отца понесёт в рассуждения о морали и нравственности, ему можно будет подыграть, отвлечь внимание, запутать в его собственных многословных дебрях. Второй раз он уже не спросит. Он ведь «выше этого». И на этом всё кончится.
- Где ты был три дня назад? – прямо спросил Роджер Эксфорт, и Терренс вздрогнул, как от пощёчины.
- В клубе, - бледный, но честный, он поднял глаза. - В клубе «Сократ». Вам должно быть известно, что я посещаю его пару раз в неделю. Я надеюсь, это всё, что вы хотели узнать. Подобный допрос неприятен мне так же, как и вам, поэтому если это всё…
- Это не всё, - холодно и спокойно ответил мистер Эксфорт. – Потому что это ничего не объясняет. Я полагаю, мне стоит отбросить деликатность и спросить тебя прямо, поскольку я вижу, что ты намерен увиливать от ответа. Ты заставляешь меня чувствовать себя каким-то назойливым газетчиком, который выспрашивает людей, где они были и что они делали. Но если это единственный выход, который ты мне оставляешь, мне ничего не остаётся, кроме как принять эту роль. Итак – что ты делал в клубе? И, предваряя твою попытку снова увильнуть, я дополню вопрос: что ты делал в клубе три дня назад?
Гроза началась, и странным образом это успокоило панику. Терренс больше не метался в поисках укрытия. Он задушил страх, он смотрел отцу прямо в глаза, и, наверное, если бы прямо сейчас Роджер Эксфорт обвинил бы его в немыслимом, Терренс защищался бы, не дрогнув.
- Мы поужинали, - без запинки ответил он. – Поиграли в карты. Я проиграл пять гиней, если вам любопытно. Но вряд ли эта мелочь заслуживает называться «возмутительной историей». По дороге домой я встретил мистера Флеминга. Мы совершенно случайно столкнулись, когда он возвращался от пациента. Мы разговорились, и я заночевал у него.
Абсолютно правдивый, хоть и неполный, этот ответ придал Терренсу сил. Он застыл в своей правоте, как мрамор, и смотрел на отца, не отводя глаз. А тот хмурился всё сильнее – будто знал гораздо больше, чем показывал.
Терренс смотрел на него, даже не моргая. Джорджи за стеной играла минорную пьеску, на каминной полке тикали часы. Воздух пах бумагой и кофе. В шторах жужжала муха. Затейливый узор на ковре, пересечённый протоптанной дорожкой, змеился и расплывался перед глазами. Терренс сидел, застывший, и воздух вокруг него застывал и сгущался. Мистер Эксфорт мелкими глотками пил кофе. Хлопнула крышка фортепиано.
- У меня нет оснований не доверять твоим словам, - сказал мистер Эксфорт. – Как и ставить под сомнение слова лорда Куинтрелла. Это порядочный человек, не склонный к фантазиям, - на этих словах мистер Эксфорт слегка усмехнулся, будто намекал, что у его брата просто не хватит воображения, чтобы что-то присочинить или тем более выдумать. – Три дня назад тебя видели в каком-то притоне возле Ньюгейта. Что ты можешь на это ответить?
Терренс сглотнул, во рту стало сухо. Кто-то всё-таки проболтался. Но кто? Почему? Все в клубе «Сократ» прекрасно знали, почему нужно держать язык за зубами, каковы могут быть последствия. Кто-то чужой узнал его? Но кто, там же не было никого, кроме своих, а чужие его не знали… Так кто проболтался?
Терренс поднял глаза к потолку, разглядывая резные деревянные панели под потолком, будто вспоминая. Кто бы это ни был, их визит в «Розу» был пересказан отцу, а до этого кто-то рассказал лорду Куинтреллу. В каких подробностях? В каких выражениях? Знал ли он про платье? А про бегство от бандитов? Нет, про бегство не мог знать – откуда?.. Свидетелем был только Лесли, а он человек надёжный. Те двое, Билли, кажется, и Джонни? Да они понятия не имели, кто он такой. Им некому и не о чем было рассказать – ну, погнались за какой-то красоткой и упустили её, вот и вся история.
- Терренс, - холодно позвал отец. – Твоё молчание меня беспокоит.
В библиотеку вошла Джорджи. Прошелестела траурным платьем мимо Терренса, опустилась на кушетку под окном, страдальчески вздохнула.
- Вы снова спорите, - сказала она с горьким упрёком, не глядя ни на брата, ни на отца. – Пожалуйста, папа, что случилось? Что мне сделать, чтобы в доме настал мир и покой?
Терренс вскочил, быстро подошёл к ней и сел рядом, взял за руки. Джорджи сейчас была для него просто спасением – она была единственной надёжной защитой от отцовского внимания, потому что тот совершенно не выносил, когда она устраивала сцены. Вряд ли её побеспокоил тихий разговор за закрытыми дверьми библиотеки. Скорее всего, ей просто стало скучно, и она решила развлечь себя хотя бы маленьким скандалом. И Терренс собирался полностью её поддержать.
Джорджина привыкла быть в центре внимания, повелевать мужчинами и вызывать зависть у женщин. Она с детства знала, что красива, и превосходно умела этим пользоваться. Роджер Эксфорт был не исключением - при всех своих талантах, при всей своей эрудиции он даже не понимал, что Джорджи вертит им, как хочет.
- Моя милая, - ответил он, стараясь быть одновременно и строгим, и заботливым, - тебе не стоит этого слышать. Речь может пойти о делах довольно неделикатных.
- Какая уж тут деликатность, - горестно вздохнула Джорджи с видом человека, который всю жизнь посвятил заботам о других, и едва выкроил минутку времени для себя, как опять оказался против своей воли втянут в чужой спор. – Я уже была замужем, папа, поверь, я больше не твоя наивная глупенькая Джи. В этом доме мне одной, похоже, важен мир в семье. Я знаю, как вы устраиваете всё без меня – вы поссоритесь, поругаетесь, кто-то вспылит, а мне, нуждающейся в утешении, придётся остаться совершенно одной, пока вы спорите про какой-нибудь карточный долг или другие такие же пустяки. Итак, - она со смиренным видом расправила на коленях юбку, элегантно устраивая складки, - чем бедная маленькая Джи может помочь своим мужчинам?
- Прости, что мы побеспокоили тебя, - горячо отозвался Терренс, сжимая её руки.
- Джорджина, - позвал мистер Эксфорт, недовольно хмурясь, - поверь мне, только из глубокого уважения к твоей чувствительности я прошу тебя предоставить нам этот разговор. Я не могу позволить тебе выслушивать это.
- О, так вы предпочитаете, чтобы я узнала обо всём из газет, а не от своих родных? – со смирением пополам с возмущением спросила Джорджи. – Боже, вы бессердечны. Представляю себе, как это будет выглядеть. Открываешь утреннюю газету, видишь новости – и падаешь в обморок. Поверьте, папа, мои нервы крепче, чем вы полагаете. Если это касается моей семьи, это касается меня. Ведь другой семьи у меня больше нет, - она шмыгнула носом и покраснела, будто собиралась заплакать. – Мой бедный Чарли оставил меня, когда я только-только начала надеяться на счастье…
Она почти натурально всхлипнула. Роджер, одновременно обеспокоенный её притворством и раздражённый вмешательством, позвонил прислуге и велел служанке принести для миссис Эйрингтон стакан воды с каплей бренди. Джорджи хорошо знала отца: противостоять ей можно было бы лишь прямым приказом, но мистер Эксфорт был так занят постоянным сохранением образа безупречного джентльмена, что никогда не решился бы на открытую конфронтацию.
Джорджи была копией отца – и, видимо, именно поэтому она имела над ним особую власть. Они оба были высокими, крепкими, с фигурой, достойной героического портрета. Оба – яркие белокожие брюнеты. Терренс же пошёл в мать – невысокий, тонкий, со светлыми, мягкими чертами лица. Порой он боялся, что унаследовал от неё слишком много. Не только чувствительность, красноватый отблеск рыжины в волосах и светлые голубые глаза, но и беспокойный нрав, который однажды сведёт его с ума так же, как свёл её.
- Папа, - наставительным тоном начала Джорджи. – Терренс – умный и понятливый мальчик. Не набрасывайтесь на него, будто случилось что-то непоправимое. Лучше расскажите мне всё по порядку.
- Я ведь сказал, что это деликатное дело.
- Ах, вот как, - Джорджи прикинулась оскорблённой. – Значит, когда завтра ко мне на чай придёт миссис Чейни или миссис Ханникут, и расскажет, что прочитала в газете какие-то гадости про моего брата, мне даже нечего будет ей возразить? В хорошее же положение вы меня ставите, папа. Как будто вам недостаточно, что моя молодость погибла вместе с кончиной моего дорогого Чарли.
Джорджи, видимо, вдохновилась уже не на маленький скандал, а на настоящую битву. Терренс сжимал её руки так, что они покраснели. Он был готов поддержать Джорджи и подлить в этот огонь сколько угодно масла, лишь бы отец отвлёкся от насущного вопроса о том, где он был и что делал.
- Я так завидую тебе, - Джорджи переключилась на него, посмотрела влажными тёмными глазами, в которых не было ни капли сочувствия. Она высвободила одну руку, накрыла пальцы Терренса покровительственным жестом. - Но это заставляет меня быть снисходительной. Вот, цена опыта и горестей жизни! Видимо, тебе теперь придётся делать ошибки за нас двоих, ведь моя жизнь кончена, - и она утёрла глаза краем платка.
Роджер Эксфорт сурово молчал, скрывая растерянность за хмурым видом. Он каждый раз смущался, не умея отличить притворство от искренности, или просто не предполагая, что его дочь способна так умело принимать страдальческий вид и тереть глаза сухим платком, чтобы они выглядели красными от слёз.
Джорджи, надо сказать, прекрасно устроилась в жизни. Всю юность она провела на балах и приёмах в поисках жениха. Поиски сильно затянулись, поскольку Джорджи по каждому пустяковому поводу советовалась с леди Куинтрелл, благодаря чему прослыла девушкой глубоко порядочной, благопристойной и уважающей родственников. Леди Куинтрелл была совершенно очарована этой юной непосредственностью, которая при каждом удобном случае повторяла, что и шагу не сделает без одобрения своей дорогой тётушки.
Трудно было устоять перед мощью этого обаяния. Джорджи была умна, хитра и превосходно умела льстить. И она была красива. Ни одна пожилая тётушка не смогла бы выдержать напор восхищения и обожания, которое Джорджи умело распределяла по всем своим значимым родственникам и знакомым. Тётушка была так очарована, что пеклась о малютке Джорджи, оставшейся сиротой в детстве, как о родной дочери – а иногда даже лучше, чем о родной. Чего стоил только один тот случай, когда леди Кунтрелл привела Джорджи на детский бал к Королеве, оставив собственную дочь дома. Когда дорогая тётушка наконец нашла ей прекрасного, породистого, солидного жениха, Джорджи исключительно из желания во всём потакать леди Куинтрелл так долго и так тщательно готовилась к свадьбе, что замуж вышла только через три года после официального предложения.
Чарльз Эйрингтон был весьма состоятелен, немолод, и, как оказалось, некрепок здоровьем. Спустя пару месяцев после свадьбы он простудился, подхватил воспаление – и скончался. Для Джорджи это был страшный удар. Ей пришлось спрятать подальше все свои платья, туфли, кружева, ленты, банты – теперь она была должна носить чёрный креп, вуали и глухие воротники. О танцах, приёмах и визитах пришлось забыть.
Она вернулась в Лондон в отчаянии.
Но вскоре нашла утешение. Джорджина Эйрингтон, конечно, обязана была оставаться дома, тосковать, рыдать над прядью волос в медальоне и совершать все остальные обязательные ритуалы скорби. А вот мистер Джордж Эйрингтон вполне мог позволить себе развлекаться точно так же, как это делали все остальные двадцатилетние повесы. Джорджи утягивалась в корсет, надевала мужской костюм, рисовала над верхней губой весьма правдоподобные юношеские усы – и отправлялась развлекаться вместе с Терренсом, оставляя вдовий наряд в шкафу.
Маскарад всегда был их общей тайной.
Никто из них не помнил, как это началось. Должно быть, в глубоком детстве, когда на Рождество в доме Куинтреллов гости разыгрывали пьесы собственного сочинения и умилялись, глядя на детей-ангелочков. Забава постепенно забылась, но впечатление осталось.
Джорджи вспомнила о преимуществах мужского образа жизни, когда перешла в возраст девушки на выданье. Сиди вот так, ходи вот так, не смейся, не показывай зубы, не ешь с аппетитом, не говори громко… Её живой, деятельный, кипучий темперамент не позволял ей играть роль смирной овечки. Тогда-то и возродилась их традиция к переодеванию. «Джордж» в компании Терренса, представляясь дальним родственником из провинции, без ущерба для репутации благопристойной Джорджины посещал балы, театры, оперы и вечеринки. Это была свобода, это была игра.
Они хранили тайны друг друга, и ни на кого в этом мире не могли рассчитывать – только на самих себя.
Принесли воду с бренди, Джорджи с удовольствием выпила.
- Терренс, - окликнул отец. – Я надеюсь, тебе хватило времени подумать над своим ответом?
Терренс, едва понадеявшись, что Джорджи отвлечёт отца, снова упал духом.
- Да, что-то припоминаю, - как можно более равнодушно ответил он. – Мы с приятелями из клуба заглянули в одно заведение. Хаммерсли его очень хвалил, и мне стало любопытно. Но я всё же не понимаю, к чему эти расспросы.
- Тебе стоит внимательнее относиться к рекомендациям своих приятелей, - сурово посоветовал мистер Эксфорт. – У этого заведения, как мне передали, возмутительная рептация. Но ты, конечно, не думал о последствиях.
Джорджи перестала шмыгать носом и с весёлым ожиданием смотрела на Терренса. Кажется, её это забавляло. Терренс бросил на неё умоляющий взгляд.
- Что за последствия могут быть от похода в паб? – невинно спросила она. – Глоток скверного вина, не больше.
- Джорджина, - снова начал отец, но та даже не дала ему закончить:
- Я не уйду, даже если вы будете гнать меня палками. Если мой брат впутался в какую-то историю, я должна о ней знать.
Мистер Эксфорт заколебался. Он не мог повысить на неё голос или прямо приказать уйти – это противоречило бы образу джентльмена, который способен всё на свете решить, не прибегая к угрозам и эмоциям. С Джорджи этот механизм не работал. Поэтому мистер Эксфорт после короткой паузы принял единственно возможное решение: игнорировать присутствие дочери. О, игнорировать что-то, что не вписывалось в его картину мира – это он умел превосходно.
- Твоё безрассудное поведение служит поводом для разговоров. Хуже того, для слухов, которые бросают тень на нашу семью. Мы – Эксфорты. Мы не имеем права оказаться гнилой ветвью этого прекрасного дерева. Лорд Куинтрелл ждёт от нас, что мы будем исполнять свой долг и поддерживать честь их имени. И даже больше того! Мы обязаны быть к себе строже, чем кто-либо другой.
- Неужели в мире больше не о чем говорить, кроме как о том, что мы с друзьями заглянули в паб? – спросил Терренс.
Он вслушивался в голос отца и гадал: знает? не знает? Если знает, то его выдержке и самообладанию можно было только позавидовать. Отца сложно было понять, он слишком хорошо прятал свои истинные чувства. Терренс так не умел. Его чувства всегда захватывали его с головой, от них было больно.
- Истинный джентльмен, - с жаром продолжал отец, - должен жить так, чтобы его имя появилось на странице газеты всего три раза в жизни: когда он родился, когда он женился и когда он умер. Всё остальное время джентльмен не имеет права давать повод для разговоров! Это позор! Даже тень подозрения – это несмываемое пятно на репутации человека. Как ты можешь быть таким эгоистичным, когда твоя сестра осталась вдовой, и её будущее зависит от тебя?
- Боже, отец! – не выдержал Терренс. – Это переходит всякие границы! Теперь вы желаете, чтобы я сидел дома и носа не показывал на улицу, чтобы сохранить доброе имя?
- Если каждый раз, как ты показываешься на улице, мне приходится потом краснеть за тебя и выслушивать недовольство лорда Куинтрелла, то тебе бы действительно не помешало посидеть дома и подумать над своими манерами!
Джорджи, покусывая веер, во все глаза смотрела то на одного, то на другого, следя за ними, как за актёрами весёлого фарса.
- Я не хочу больше слышать, что тебя видели в подобных сомнительных местах, - твёрдо сказал отец. – Лорд Куинтрелл очень недоволен тобой. Я даже думать не хочу, что случится, если тебя арестуют в подобном месте.
- Только за то, что зашёл в паб? – воскликнул Терренс. – Оставьте, это уже не смешно.
- Так тебе смешно? – Терренсу, похоже, удалось наконец вывести отца из себя. Мистер Эксфорт уже не просто повысил голос – он ходил взад-вперёд перед книжными полками, как тигр. – Тря дня назад в этом сомнительном заведении возле Ньюгейта арестовали сына лорда Соннингейла. В таком виде, который я не возьмусь описывать! Лорд Куинтрелл узнал это от самого лорда Соннингейла. А тебе смешно? В эту историю впутаны имена, которые я не буду называть, и меня ужасает, что твоё имя там тоже есть.
Он остановился, сложил руки за спиной, будто еле сдерживался, чтобы не дать Терренсу пощёчину. Тот сидел, ни жив ни мёртв. Ну, конечно! Побег от бандитов нагнал на него такого страха, что Террес начисто позабыл причину побега. В «Ямайскую розу» нагрянула полиция. Он успел сбежать – но кое-кому, видимо, не повезло.
- Я не видел никакой полиции, - отчаянно заявил Терренс, всеми силами стараясь выкручиваться, но не врать. Полиции он и правда не видел – он был в дальней комнате, когда услышал крики, и даже не стал раздумывать, что происходит – сразу прыгнул к окну. – Я ушёл рано и не знаю, что там случилось.
- Тебе должно было хватить ума, чтобы предположить, что в таких местах собирается всякий сброд! – заявил мистер Эксфорт. – Но, видимо, я слишком многого от тебя жду.
- Впредь я буду осмотрительнее, если вас это успокоит, - пообещал Терренс. Его слегка колотило от осознания катастрофы, которая пронеслась, едва задев его крылом.
- У тебя будет возможность как следует подумать о своей осмотрительности, - ответил мистер Эксфорт. – Ты едешь в Ирландию немедленно, до того, как эту историю и твоё имя растреплют газетчики. Я уже попросил твоего камердинера сложить всё, что тебе понадобится на первое время. Остальной багаж будет отправлен позже. Ты уезжаешь сегодня.
Джорджи тихо ахнула. Терренс застыл, побелев. Он не ждал такого поворота.
Сегодня? Сегодня?! Слабость ударил в голову, если бы он не сидел – он бы упал. К бледным щекам прилила кровь, он буквально чувствовал, как на лице проступают красные пятна. Какой стыд.
- Но, отец… - беспомощно начал он.
- Я не желаю слушать никаких возражений, - отрезал мистер Эксфорт. – Чем дальше ты окажешься от Лондона, тем лучше для тебя. Мне придётся приложить много усилий, чтобы эти разговоры не пошли дальше. Чтобы твои Хаммерсли, Флеминги и прочие оболтусы не добавили к этой истории каких-нибудь новых возмутительных деталей.
- Но, я… - умоляюще начал Терренс.
- Можешь рассчитывать на то, что когда полиция постучится в дверь этого дома, я выставлю их вон и не скажу ни единого слова, - сказал мистер Эксфорт. – Я надеюсь, ты понимаешь, что должен быть благодарен за то, что я приложу все усилия, чтобы все как можно скорее забыли про эту гнусную историю.
- Но, отец, - вступилась Джорджи, - это слишком сурово. Он всего лишь выпил в неподходящем месте. Это не повод отсылать его из дома.
Мистер Эксфорт был бледен, прям и неумолим.
- Джорджи, не вмешивайся. Бога ради! Тебе повезло, что ты не знаешь, какова репутация у этого неподходящего заведения, в которое ездил с друзьями твой брат. Джентльмен никогда не должен переступать порог таких заведений, он даже не должен знать об их существовании, он должен проходить мимо них так, будто это стена, а не дверь в притон!
Он знал. Он всё знал. Терренс больше не решился возражать. Он сидел, поникший, поблёкший, пристыженный. Защищаться больше не было сил.
Репутация! Благопристойность!.. Какие громкие слова знал отец, и как мало общего они имели с реальностью. Мистер Эксфорт превосходно умел не видеть то, чего не хотел видеть. Терренс отвлечённо думал, как многое отец не знает о своих достойных, женатых, благочестивых приятелях, которые захаживают в подобные заведения с юношами, подобранными на улицах. Он делает вид, что ничего не знает про ложи в Ковент-Гардене, про связи, устанавливающиеся в колледже и продолжающиеся после его окончания. Он предпочитает думать, что если отвернуться от проблемы – она исчезнет сама собой.
- Когда отходит поезд? – тихо спросил Терренс, отказываясь от бесполезного спора. Ему всё стало вдруг тошно в этом доме, он подумал даже, что это удача – уехать немедленно, никого больше не видеть, уехать подальше – жаль, всего лишь в Ирландию. Он бы предпочёл Ямайку.
- У тебя есть время до шести, чтобы закончить сборы.
В комнатах Терренса были раскрыты гардеробные шкафы и комоды, камердинер складывал в чемодан бельё, рубашки, дорожный несессер – всё, что может понадобиться джентльмену в дороге. Терренс, совершенно убитый, сел на стул возле бюро. Джорджи встала рядом, погладила его по голове, и он приткнулся к её чёрном платью, сжимая зубы, чтобы сдержать слёзы.
- Отец сегодня сильно не в духе, - сказала она. – Что там случилось?
- Какая теперь разница, - уныло ответил Терренс.
Он был в отчаянии. Он чувствовал его каждый раз, когда сталкивался с внезапно жёстким упрямством отца. И ему ничего не оставалось, кроме как ехать. Вся жизнь идёт не так, как ему хочется, думал он. Только что ты молодой повеса, беззаботный красавчик, и в следующий миг – как это несправедливо! – бесправный, угнетённый чужой волей, беззащитный.
- Он остынет, - сказала Джорджи, пытаясь его приободрить. – А тебе полезно будет развеяться. Подышишь свежим воздухом, поправишь здоровье.
Терренс думал о том, что ему вообще не хочется возвращаться. Ему хочется убежать далеко-далеко и никогда больше не возвращаться в этот дом. Хочется объехать весь свет и найти то место, где он будет чувствовать себя на своём месте. Хорошо ещё, что камердинер едет с ним. Хоть одно живое существо, которому небезразлична судьба Терренса. Джорджи заботится только о своих развлечениях, отец – о репутации. Счастливые, у каждого из них есть цель, путеводная звезда. У Терренса не было даже крохотного осколка.
- Ты вернёшься ещё до Рождества, я уверена в этом, - сказала Джорджи. – И мы с тобой хорошенько повеселимся.
Терренс покачал головой. Одной поездки в Ирландию не хватит, чтобы всё улеглось. Ну сколько он будет отсутствовать, месяц, два? За это время слухи не улягутся. Лучше сразу готовиться к тому, что после Ирландии он уедет в Европу года на три. Наверное, за три года все всё забудут, и страсти улягутся.
Джорджи, наклонившись, поцеловала его в макушку и отстранилась:
Она деловито оглядела комнату, заметила в углу большую коробку и сняла с неё крышку.
Он поднял голову. Джорджи стояла, держа в руках свои туфли – те самые, танцевальные, с пионами. Несмотря на тщательную чистку, на них до сих пор были видны грязные разводы. У Джорджи задрожали губы, он швырнула туфли на пол.
- Ты ездил развлекаться!.. Без меня!
У неё в голосе зазвенели настоящие слёзы.
- Ты знаешь, как я умираю тут от тоски, и ездил развлекаться без меня! Как ты мог!.. Как ты мог! – в ярости повторила она. – Если я оставила платья дома, это не значит, что ты можешь брать их, когда вздумается! Да ещё и портить!
- Представь, что было бы, если бы ты была со мной, - вяло отозвался Терренс. Ему было уже всё равно. – Мы попались бы оба. Представь, что бы стало с твоей репутацией.
- Какой мне прок в моей репутации, если её некому показать, - горько отозвалась Джорджи.
- Чемоданы готовы, мистер Эксфорт, - сообщил камердинер, войдя в комнату в дорожном пальто. – Коляска ждёт.
Терренс порывисто обнял сестру, пообещал обязательно ей писать. Он не знал, когда они увидятся снова.
Накрапывал мелкий дождик, где-то над морем облака собирались в тяжёлые тучи. Дул ветер. Терренс стоял на палубе, смотрел, как приближается берег. Он казался мокрым, голым, буро-зелёным, будто пруд, подёрнутый ряской.
Детские воспоминания о последнем счастливом лете, проведённом на острове, смешивались с предчувствием шторма. Невесомая, но гнетущая тревога смешивалась с тихой радостью, будто он приближался к месту собственной гибели, где наконец обретёт покой.
Холмы вставали по обе стороны, усыпанные белыми домиками. Маленькие хижины вырастали из камней, у куцых мостков были привязаны лодки, вокруг которых суетились люди. Выше, на холме, поднимался тонкий шпиль деревянной церкви. Пароход входил в устье гавани, и зелёные берега протягивались к нему, будто руки, раскинутые для cead-mille-failte, ста тысяч приветствий.
Оживлённые окончанием путешествия, другие пассажиры толпились на палубе, обменивались впечатлениями, пересчитывали свои чемоданы, корзины и картонки. У кого-то на руках звонко тявкала собачонка, похожая на муфту. Терренс стоял, не поддаваясь общей суете, и ждал. Он собирался сойти на берег последним. Письмо отца должно было опередить его всего на несколько часов, и он был уверен, что ему хватит времени спокойно позавтракать прежде, чем за ним пришлют человека.
На широкой набережной, выложенной каменными плитами, сидели носильщики, собравшись в маленькие группы. Когда пароход причалил, едва только проложили мостки, чтобы пассажиры могли сойти на берег, они устремились на борт, чтобы помочь благородным леди и джентльменам с их багажом. Терренс кивнул одному, но попросил подождать, прежде чем схлынет толпа: ему не хотелось толкаться. Ирландец, широко улыбнувшись, коснулся огрызка своей шляпы.
Почему-то этот простой жест и обыкновенная улыбка заставили Терренса приободриться. Возможно, его положение не так печально, как ему казалось. Возможно, эта поездка в Ирландию поможет ему развеяться.
Пассажиры на берегу постепенно рассеивались, открывая широкую набережную. По обе стороны от неё тянулись склады, гостиницы и магазины. Терренс оглядел вывески, выбирая, где провести время – и тут его окликнули снизу.
На набережной, у мостков, стоял высокий, темноволосый мужчина не самой приятной наружности. Письмо, похоже, успело вовремя добраться до Хоуторн-Холла.
- Это я, - отозвался Терренс, махнув рукой.
- Эрик МакТир, - отозвался тот. – Спускайтесь, - и добавил после короткой заминки: - сэр.
Спустившись, Терренс заметил, что с борта парохода Эрик МакТир выглядел поприятнее. Он был высоким, с большими, но глубоко посаженными глазами, с хмурой складкой между бровей и резкой челюстью. Тёмные, неаккуратно обрезанные волосы вблизи оказались не такими уж тёмными: это был тот глубокий оттенок рыжины, который издалека кажется почти коричневым, а вблизи напоминает старую ржавчину.
- Мистер МакТир, - Терренс кивнул. – Благодарю, что приехали за мной.
- Бежал со всех ног, - вполголоса буркнул Эрик, но тут же поправился: - Мы не ждали вас раньше августа. Что-то случилось? Ваш отец, я надеюсь, здоров?
Терренс глубоко вздохнул, посмотрел вокруг – на магазины, на склады, на деревянные портовые краны, возвышающиеся в отдалении у лодок.
- Ничего такого, о чём бы стоило говорить, - отозвался он.
- Коляска ждёт, - Эрик махнул рукой в сторону и сдвинулся с места, указывая дорогу. Терренс последовал за ним, и за время этой недолгой прогулки получил прекрасную возможность как следует рассмотреть спину своего провожатого. Спина, на его вкус, хоть и обладала хорошими пропорциями, одета была в слегка старомодный коричневый сюртук. Дальше шли крепкие ноги в светлых бриджах и высокие, изрядно потёртые чёрные сапоги для верховой езды. Пожалуй, этот типаж произвёл бы определённое впечатление в клубе «Сократ».
Коляска ждала их на дороге. Смирные лошади жевали губами, фыркали на тощего длинного мальчишку, который крутился рядом. Было видно, что коляску пытались подновить и перекрасить, и от этого её состояние казалось ещё печальнее: старая, уставшая колымага, которой не дали спокойно дожить свой век.
Пока носильщик привязывал чемоданы, Эрик отошёл и вернулся с лошадью в поводу.
- Это ваша? - оживился Терренс. – Не уступите её мне? Я боюсь, меня укачает в этом… экипаже, - он бросил быстрый взгляд на коляску.
- А мне вы предлагаете бежать рядом всю дорогу? - весело поинтересовался Эрик и широко улыбнулся.
Терренс смутился и разозлился одновременно. Он не мог сообразить, отказали ему или насмехались над ним. Эрик бросил хмуриться, да, но чуялся в его ответе какой-то подвох. Терренс не привык, когда люди ниже его по положению отказывали ему в простой вежливой просьбе, поэтому решил сделать проще:
- Вы можете занять моё место. Рядом с мистером Мэтью, - предложил он, указав на своего камердинера. – В каюте на пароходе было душно, мне хотелось бы глотнуть свежего воздуха.
- Прошу прощения, мистер Эксфорт, - учтиво и сдержанно ответил Эрик. – Но Тилли у меня очень норовистая, – он погладил лошадь по носу, та боднула его в плечо.
- Вот как? – изумился Терренс. – А мне она кажется очень спокойной.
– Спросите хоть мисс Линдон, так она вам скажет, что эта зверюга только и ждёт момента, чтобы сбросить человека, - уверенно ответил Эрик.
- Это ваша соседка. Хотите свежего воздуха – полезайте к Дорану, - он кивнул на мальчишку, который уже сидел на месте кучера и пялился на них с нескрываемым интересом.
- Так и поступим, - решительно сказал Терренс. - Я поеду наверху.