Октябрь 93-го глазами ребёнка
Здравствуйте, дорогие друзья!
Сегодня четвёртое октября 2021-го года. С событий года 93-го прошло двадцать восемь лет, почти треть века. Я хотел бы осветить ту далёкую трагедию с необычного ракурса. Я хочу рассказать о детском взгляде на неё. Дело в том, что в 93-м году я был совсем ребёнком, как все дети я учился в школе, мечтал о белых кроссовках, коробке жвачек «Турбо» и болоньевой куртке. Однако, волей судьбы я поучаствовал в тех печальных событиях. В своём рассказе я буду пользоваться только своими личными воспоминаниями, не поднимая исторические источники, не повторяя хронологию событий в том порядке, в каком она записана в учебниках. В общем, пытался сохранить максимальную аутентичность, передать не только события, но и сам дух того времени, той среды, в. которой они происходили.
Но предварить свой рассказ я хотел бы небольшой сценкой. Вчера, в годовщину октябрьских событий 93-го года, я по делам оказался в районе Рублёвского шоссе. Эти первые октябрьские дни для меня всегда особенные, всегда воскрешают в памяти трагедию Белого дома. Вот и вчера, отсчитывая идеальные, почти швейцарские километры Рублёвки, я вспоминал те события. Вспоминал и глядел по сторонам – на роскошные особняки, едва видные за огромными заборами, эти монструозные, чаще всего безвкусные символы власти денег, утопающие в сосновом бору. Мне пришло на ум, что все эти дома, вся эта показная роскошь – прямое следствие октября 93-го. Всё, что я видел, построено на крови и костях погибших в расстрелянном Доме Советов, оно было бы невозможно без детей, расстрелянных в здании бассейна рядом со зданием парламента, без изнасилованных там женщин, без убитых танковыми залпами. Я остановился возле одного из рублёвских магазинов – какой-то пафосной «Азбуки вкуса» и, купив бутылку воды, некоторое время стоял на парковке, глядя на пролетающие мимо шикарные «Бентли» и «Мерседесы» местных небожителей. Я поймал себя на мысли, что чувствую себя чужим в этом мире роскоши и богатства, каким-то партизаном во вражеском стане, Штирлицем, со злым прищуром озирающимся в фашистской Рейхсканцелярии. И понял, что в 93-м сменился не только строй, сменилась страна. Танки расстреляли не только защитников парламента, их снаряды надвое раскололи всю страну. В одной её части – вот эта вопиющая, возмутительная роскошь, в другой – сбор денег по эсэмэс умирающим детям, гибнущие деревни, задыхающаяся под стопами оптимизатор здравоохранение. Одни купаются в деньгах, другие «держатся», по выражению нашего бывшего премьера, как удастся. Это две разные России, объединённые только географически, две страны с двумя типами ментальностей. Одни граждане в ней хозяева, которым закон не писан, другие - безвольные пассажиры, кое-как влачащие существование. Я говорю, конечно, о думающих людях, не называя серую массу, это интеллектуальное отребье, которому хорошо при любом строе, лишь бы рыло дотягивалось до кормушки. Россия, рождённая 93-м годом не только не едина, она слаба, она не создала шедевров искусства, не сделала научных открытий, не выработала идеологию, которой довелось бы направить движение мира, как это делал СССР. С лучшими из своих граждан, лишёнными власти, имущества, созданного их предками, а теперь даже и голосов, она в лучшем случае прозябает, в худшем - погибает.
Политика накануне октября 93-го года
Трагедия 93-го года разразилась не в один миг. Вы должны понимать, что социальный взрыв подготавливало множество условий, которые, сливаясь вместе, спутываясь, подобно змеям в клубке, сдавливали и общество в своих смертельных объятиях. Как ребёнок я видел как тяжело приходится моим родителям. Моя мама в те годы болела, только изредка выходя на работу, отец же работал в институте, создававшем приборы для космоса. Спрос на его продукцию сильно упал и зарплату там платили мизерную получалось около 12 долларов в месяц. Отец подрабатывал программистом, мы с сестрой тоже как могли зарабатывали. В основном продавали в метро газеты, причём коммунистические - «Правду», «День», ещё не переименованный в «Завтра», «Аль-кодс» и другие. За газетами мы ездили в редакцию, расположенную на улице Правды-24, и там общались с другими распространителями. На детей они не обращали большого внимания, но беспрерывно спорили, ссорились, доказывая каждый своё. Я, конечно, к этим спорам внимательно прислушивался. Так и получилось, что, ещё будучи ребёнком, я всегда находился в центре политической жизни.
Надо сказать, что общество в то время было чудовищно накалено. Проблемы капитализма, варварские методы главных его устроителей на русской почве - Чубайса, Гайдара и Ельцина - сделали своё дело. Некогда самая сильная и самая богатая страна мира была поставлена на грань выживания. Люди месяцами не получали зарплату, и, ещё не влившись в новые экономические отношения, порой продавали последнее, что у них было. Помню, на нашем болшевском рынке вместе с жвачкой и наушниками запросто торговали боевыми наградами, иконами. Люди приносили награды, полученные их дедами, ценности, оставшиеся от бабушек и прабабушек. Все выживали. Помню, у нас была соседка - тётя Лена, одинокая пожилая учительница. Как-то мы узнали, что она не получала зарплату и чтобы добыть пропитание, ходила в лес собирать грибы, которые затем готовила с рисом. Причём, в этом рисе завелись какие-то насекомые, но она не выбросила его, а продолжала есть… Когда еда у неё закончилась, она отправилась выкапывать картошку на территории соседнего дачного кооператива, и её очень сильно избил мужчина, на участок которого она пришла. Ни в какую милицию она не пошла - ей было стыдно признаться, что она вынуждена была воровать. В конце концов об её ситуации узнали соседи и - ещё была сильна советская общинная жилка - как-то помогли ей. Однако, через несколько месяцев она тихо умерла… Когда говорят о том, что режим дерьмократов пришёл бескровно, я всегда вспоминаю об этой несчастной женщине. Сколько было их - покинутых, забытых, брошеных, сколько безвестных страдальцев, тихих героев, молча выносивших свалившиеся на страну беды? Когда-нибудь им поставят памятник, думаю, на месте снесённого ко всем чертям Ельцин-центра, и страна вспомнит о них и впервые оплачет несчастных своих детей.
Добавлял прелести происходящему цинизм власть предержащих. То Чубайс вякнет что-нибудь о невписавшихся в рынок и никому не нужных миллионах людей, то Ельцин подло и ехидно заявит, что не повышал цены, а «отпустил» их (в ответ на вопрос о том, почему он не лёг на рельсы как обещал сделать в случае роста ценников). Всё это происходило на фоне абсолютно бессовестной роскоши, появления нуворишей. Власть быстро распробовала прелести буржуазной жизни, и пока народ голодал, по улицам мчали дорогие мерседесы чиновников…
В Ельцине разочаровались ещё в середине 92-го года, а к 93-му эта ненависть достигла максимума. Люди поняли, что ошиблись с Ельциным и хотели возвращения советского строя. На улицы выходили уже не тысячи, а миллионы. Протест ещё не обрёл определённых лидеров и форм, поэтому выражался, если задуматься, как-то странно. Например, несмотря на то, что с 91-го года на майские и ноябрьские демонстрации было ходить необязательно, люди продолжали их посещать. Однако, эти демонстрации стали демонстрациями протеста. На них приходили буквально миллионы людей, как это было в советское время, но красные стяги в руках митингующих приобрели фрондёрский смысл, а наряду с ними появились протестные плакаты, кричалки. Поверьте, когда почти миллионная толпа кричит «Банду Ельцина под суд» или «Товарищ, смелее, гони Бориса в шею» - выглядит это внушительно. Эту силу было не остановить. Например, помню, в ноябре 92-го года демонстрантов не хотели пускать на Красную площадь. Колонна из сотни тысяч человек подошла к ней со стороны Большого каменного моста и наткнулась на заграждения и милицию. Начался конфликт, который грозил перерасти в столкновения. Милицию растолкали, ограждения разобрали и люди, как ни в чём ни бывало, зашли на главную площадь страны.
Столкновения между демонстрантами и протестующими не заставили себя ждать. Я помню, первый такой случай наблюдал возле Исторического музея. Там после митингов собрались люди чтобы послушать ораторов. И милиция после очередного митинга буквально на моих глазах и глазах моей сестры избила одного из выступавших - только начинавшего набирать политический вес Анпилова. На меня, воспитанного на сказках о дяде Стёпе и сериалах про всяких Знатоков это произвело невероятное впечатление, мне показалось, что страну предали, что эти люди - переодеты оккупанты, какие-то невероятные злодеи и подонки.
Первые серьёзные выступления против власти начались в мае следующего года, на фоне разгарания конфликта Ельцина, пытавшегося урвать как можно больше власти, и Верховным Советом, который представлял собой, по сути, последние остатки советской власти. Все эти события я прекрасно запомнил. В частности, мне довелось поучаствовать в первых столкновениях на улице Гагарина. Вот как я это помню: первомайская демонстрация, довольно людная, была остановлена перекрытием из ОМОНа. Я продавал на этой демонстрации газеты - самая обычная в те годы практика. Просто шёл с сумкой наперевес, к которой были скрепками и проволокой прикреплены несколько газет, и продавал их тем, кто желал купить. И вдруг демонстрация остановилась. Впереди послышались крики и ругань, а через какое-то время началось настоящее столпотворение. Первым моим впечатлением были два подростка, которые прошли мимо меня, смеясь, и друг другу показывая омоновский шлем. Затем помню бег, крики, запах жжёной резины - потом оказалось, что демонстранты перевернули и подожгли автобус, принадлежавший прессе - рядом с ним валялось несколько маленьких кассет и видеокамера. Помню ещё удивился, что эту камеру, экзотику в те годы никто не берёт, уже сам этот факт мне почему-то представился свидетельством того, что происходит нечто невероятное. И в самом деле - подойдя ближе, увидел, что улица перегорожена несколькими грузовиками, где-то рядом там стояла поливальная машина, и на людей из водомётов хлестала вода. Сначала все решили, что власть применила некий слезоточивый газ, но вскоре выяснилось, что там действительно была одна вода. И тут тоже показательный факт: когда водомёты заработали, люди и не думали разбегаться - кто-то снимал куртку и перевязывал лицо, делая что-то вроде защитной маски, кто-то пытался подойти к возведённой баррикаде обходными путями. Омоновцы между тем продолжали лупить людей, причём, не разбирали кто перед ними - доставалось не только мужикам, но и женщинам, детям. Неподалёку от меня стояла старушка лет семидесяти и, перекрикивая шум, призывала людей на баррикады. Вокруг кричали, рядом горели покрышки и пахло гарью, на сером асфальте чернели масляные лужи. Эта женщина была похожа на старую фурию из романа «Айвенго», грозившую своим мучителям посреди пожарища на развалинах поверженного замка. Она подбадривала нерешительных дрожащим голосом, крича что-то, вроде, «вспомните Жукова, вспомните Александра Невского и Дмитрия Донского!» В пылу боя, а на баррикадах шёл настоящий бой, она исчезла, устремившись в гущу событий, а через минуту проковыляла мимо меня, прижимая к седой разбитой голове окровавленный платок… Эта сцена как сейчас стоит у меня перед глазами, она для меня символ всей России, в том октябре униженной, усмирённой, попранной сапогом карателя.
Но в те моменты поражение ещё не казалось очевидным - люди скидывали с баррикады омоновцев, отбирали у них шлемы и дубинки, и те довольно несмело, скажем так, спешили скрыться во дворах. Дальнейших событий я не помню хорошо. Для меня всё окончилось тем, что один мужчина схватил меня за руку и, ругаясь, через дворы потащил в сторону метро «Октябрьская».
Всё продолжилось в сентябре того же года. После известного указа Ельцина о фактическом запрете парламента, начались настоящие столкновения с правоохранителями. Строились баррикады, на улицах выстраивались цепи из омоновцев и солдат внутренних войск - той самой дивизии Дзержинского, где я после служил. Я помню, что чувствовал себя каким-то героическим партизаном - бегал возле омоновцев, подслушивал их разговоры и возвращался на эти баррикады докладывать о происходящем. Вряд ли я приносил какую-то очень ценную информацию. Мне запомнилось из всего слышанного там только то, что солдат почему-то кормили пиццей, экзотикой по тем временам, которую большинство видели только в мультфильмах про черепашек ниндзя и в рекламе «Пиццы хат» с Горбачёвым в главной роли.
Время от времени на баррикадах что-то происходило. Я помню, было это какими-то вспышками: стоят люди, спокойно беседуют, и вдруг по толпе проносится крик: кого-то убили! Противостояние разгорается, в солдат летят камни, на них кидаются с палками, а те, в свою очередь, отбиваются дубинками.
Октябрьские события я помню уже неотчётливо. Вокруг Дома Советов было организовано дежурство, люди выстраивались живой цепью, а им приносили еду, давали одеяла… Я съездил к парламенту раза два, и в одну из поездок услышал возмутительную новость - вокруг него установили спираль Бруно - запрещённое Женевской конвенцией и применявшееся фашистами колючее ограждение. Мои красочные рассказы о приключениях на баррикадах так запомнились родителям, что мне было строго-настрого запрещено ездить к Белому дому. И дальнейшее я знаю из рассказов очевидцев. О танках Таманской дивизии, о расстрелах людей в бассейне, о прорывных командах, пытавшихся вывести людей из здания. Одну из них возглавлял мой впоследствии хороший друг Анатолий Стрелочник. В какой-то момент очень много говорили о нулевом варианте - то есть о возвращении статуса кво - отмены указа 1400 и возрождении Верховного Совета.
Потом поворили об Явлинском, призывавшем своих сторонников выходить на улицы, и эти жалкие либеральные неудачники действительно вышли, хоть и в весьма невнушительном количестве. Вышли для того, чтобы сделать неизбежным разграбление страны друзьями Явлинского, а ему самому обеспечить роскошный дом в престижном коттеджном посёлке. Помню расстрел Дома Советов по телевизору и вслед за тем - омерзительные кадры, которые запомнил навсегда - задержание Руцкого. Он поспешно отдал автомат омоновцам, дрожащим голосом заявив, что «из оружия не было сделано ни единого выстрела». Эта жалкая трусость одного из лидеров восстания, которых все мы, участники событий, просто боготворили, меня поразила, не побоюсь сказать, до глубины души. Помню ещё выступление Ельцина, который заявил, что вскоре объявит о президентских выборах. Как ни странно, по крайней мере мне показалось это очень странным, об этой цитате вскоре все поголовно забыли.
Затем запретили газеты - «Правду» и прохановский «День». Позже те возродились («День» превратился в «Завтра»), и ещё несколько месяцев очень хорошо продавались, даже лучше популярных тогда «МК» (его называли Масонским сексомольцем) и «Спид-инфо».
Большие события оставляют большой след. Белинский некогда писал, что и через несколько лет после событий 1812-го года, все газеты с упоминанием войны и Наполеона расхватывались как горячие пирожки. Нечто подобное испытывали и мы. Долго ещё казалось, что выступления октября 93-го не завершены окончательно, что вот-вот предстоит реванш. В каждом новом митинге, в каждой скандальной публикацией, все мы наблюдали признаки приближающегося нового восстания.
Было много траурных митингов. В Доме Советов, как говорили, погибли 1440 человек (власть называла цифру вдесятеро меньшую), и родственники погибших ещё долго приходили к зданию почтить память своих детей, отцов, матерей… Кого-то убило снарядом, выпущенным по зданию, кого-то расстреляли позже в бассейне рядом, кого-то добили на спортивной площадке, расположенной рядом со зданием Верховного Совета. Даже через год после событий на белых стенках этой площадки были видны следы от пуль. Митингующие спускались туда и вставляли в эти отверстия гвоздики. На плакатах, которые приносили родственники, часто было имя погибшего и его возраст. Тяжело было смотреть на несчастную мать, которая несла плакатик с улыбающимся детским личиком и подписью: Артём, 14 лет или Зоя, 12 лет.
Одна сцена запомнилась мне сильнее других. В ноябре 94-го, когда выпал первый снег, к Верховному Совету шла очередная демонстрация. Двигались мы от станции метро Баррикадная. Почему-то было необычно люди, рядом с нами двигалась машина, небольшой грузовичок, с которого впоследствии выступали митингующие, над толпой поднимались плакатики - те самые плакатики с фотографиями и именами. Матери утирали слёзы, мужчины шли с серыми, напряжёнными лицами. И вдруг в идущие ряды вклинились трое. Рядом с Баррикадной находилось какое-то казино, уже не помню за давностью лет как оно называлось. Оттуда и выбрались эти прожигатели жизни - с красными пьяными мордами, лоснящимися губами - очевидно, новые русские, как их называли тогда, хозяева жизни, прекрасно выпившие и закусившие. Им, видимо, надо было пройти в туалет за метро Баррикадная, и они довольно бесцеремонно двигались, толкая локтями каждого встречного и поперечного. Их не трогали до того момента как один из ублюдков глумливо не рассмеялся над плакатиком у одной из женщин в руках. Там была изображена погибшая девушка, и он, указывая на неё, сказал нечто в духе «такую я б и даром драть не стал». Его товарищи принялись отпускать похожие комментарии. Люди остановились. Безо всякого предупреждения всех трёх начали бить. Не было ни выяснения отношений, ни претензий. Сволочей повалили на асфальт и долго и сильно лубили. Одному разбили рожу, другой корчился, держась за живот, третьему на сторону свернули нос. Никто из прохожих даже не подумал прийти им на помощь. Посреди экзекуции вдруг заиграла музыка - на машине сопровождения включили «Интернационал». Мегафон орал: «Вставай, проклятьем заклеймённый», а на избитых, окровавленных мужиков сыпались новые и новые удары…
Почему провалилось восстание?
Ответ на это прост - советская идея в том виде, в каком она существовала тогда, в варианте забронзовевшего монолита перестала удовлетворять общество. В отсутствии свободы, когда критиковать любые положения идеи, то есть развивать её, было опасно как минимум для карьеры, она превратилась в некое чучело, в истукан, которому ритуально поклонялись. Если бы идея развивалась, у неё бы всегда были и оставались сторонники. Так же в идеологическом смысле в рядах сторонников Советов были разброд и шатание. В тех же редакциях и не думали обсуждать достоинства и недостатки ленинской платформы. А - винили во всех бедах евреев и масонов, а - выдумывали глупые теории заговора. В 93-м году настоящих коммунистов стало мало, они не смогли убедить своих сторонников перейти к активному сопротивлению. Лидеры протеста также не соответствовали никаким критериям. Даже среди сторонников коммунистов не было никакого уважения ни к Хасбулатову, ни к Руцкому. До начала противостояния, того же Хасбулатова считали каким-то непонятным человеком. Помню, о нём была статья в «Правде», где подробно разбиралась его фамилия. Мол, Хасбулат означает «как булат» - то есть нечто, что выглядит как булат, сорт оружейной стали, но им не является. Руцкого долгое время считали оппортунистом и приспособленцем, Виктора Алксниса, ещё одного лидера восставших, многие почему-то полагали сумасшедшим. Эти люди не могли повести за собой народ. Новое же руководство КПРФ струсило. Тот же Зюганов призывал людей оставаться дома, не ввязываться в противостояние. В результате Россию поставили на колени.
Спасибо за внимание, дорогие друзья, надеюсь, вам было интересно. Ставьте лайки, пишите комментарии и подписывайтесь на мой канал!