Вытяжка

Для двоих на кухне мало места. Вся квартира, очевидно, рассчитана только на одну персону. Однако теснота их совершенно не смущала.

Совмещать алкоголь с курением — не лучшая идея, о чём Сакуноске понимал из прожигающего взгляда соседа. Их глаза пересеклись случайно, но своего недовольства Гоголь не скрывал. Ода лишь пожал плечами и продолжил пытаться зажечь еле работающую зажигалку.

Сегодня солнце было особенно ярким. Все окна в квартире были занавешены, а Сакуноске приходилось курить в вытяжку, а не в открытое окно, как обычно.

Он уже ждал словесных нападок друга, но Гоголь, на удивление, не возражал. Хотя в большинстве случаев он либо начинал ругаться, либо, показывая всё свое отторжение, уходил в другой конец квартиры.

Сейчас же он сидел за столом, что-то ковыряя в тарелке. Глаза смотрели в пустоту, да и сами по себе были абсолютно пустыми. Если бы он в миг перестал двигаться, то его с лёгкостью можно было бы перепутать с куклой. С большими стеклянными глазами.

— Ты есть-то будешь? — Ода спросил его, наконец-то успешно закурив сигарету.
— Не знаю... — Голос такой же безэмоциональный. Подобные приметы уже не удивляли, Сакуноске воспринимал это как забавную странность. Учитывая, что Гоголь от головы до ног был не от мира сего, странно поражаться таким мелочам.

Гоголь внезапно оторвал взгляд и посмотрел на соседа. Глаза остановились на сигарете, правда пустота никуда не пропала.

Ода всегда говорил, что его уже поздно пытаться отучать от алкоголя и сигарет. Даже если он перестанет, здоровье уже не вернуть. Гоголь отмечал, что это как-то пессимистично. В ответ была лишь тишина.

Несмотря на это, Гоголь продолжал отговаривать его от очередной банки или сигареты. Можно сказать, что он — единственное, что удерживает Сакуноске от очередного запоя.

При этом их знакомство произошло именно в баре. Как бы странно это ни было называть знакомством.

Один только взгляд на Гоголя должен был возвращать Оду в тот кошмар. Но он не возвращал. Безусловно, он не мог не напоминать ему о самом ужасном периоде своей жизни. Но Сакуноске, наоборот, чувствовал спокойствие в этом всём.

Он никогда не просил новой, правильной жизни. Он никогда не хотел жить в этой квартире, ходить на эту работу. Он должен был, потому что у него нет выбора. По крайней мере, он в этом свято уверен. Утратив всё, он хотел лишь уйти из жизни.

Его не интересовало, как быть правильным гражданином. Его не интересовали привычные ценности по типу успешной карьеры или счастливой семьи.

Однажды он уже потерял свою семью. И до сих пор не мог это отпустить. И никогда не сможет.

Ему будет больно всегда. Не потому что он слишком слаб, чтобы отпустить эту боль. А потому что эта боль — единственное, что связывает его с прошлой жизнью.

Той жизнью, что вполне устраивала его.

Мир вокруг него всегда менялся и всегда будет меняться. Прошлое никогда не вернуть.

И только этот человек в нём неизменен. Всегда со странными мыслями и действиями. Всегда с пустыми глазами.

До их знакомства Сакуноске видел лишь его плащ. Теперь же этот плащ зачастую лежал на плечах Оды.

И только в том баре он увидел человека. Человека, напоминающего смерть. Всех окружающих он пугал. Но Сакуноске в этот момент уже не боялся смерти.