Глава 35. Марионетка насекомых гу
Кажется, я внезапно все понял. Почему он вдруг предал и ушел, почему бросился сопровождать Цю Лу и остальных.
Точнее говоря, он, должно быть, хотел защитить Вэнь Линъюй.
Когда я впервые увидел А-Суна, то уже тогда заметил, что пристальный взгляд, которым он смотрел на Вэнь Линъюй, никак нельзя было назвать невинным.
А-Сун стоял на коленях с прямой спиной, оставаясь совершенно глухим к пересудам и тычкам пальцами вокруг. Хотя я и не понимал, что они говорят, но все же умел читать по лицам[1]. Слова, которые говорили жители деревни, должно быть, звучали не слишком приятно.
[1] 察言观色 [cháyán guānsè] — прислушиваться к речам и вглядываться в выражение лица; изучать выражение лица собеседника и анализировать его слова (обр. в знач. пытаться прочесть по лицу).
Лу Ци, который вчера лечил мою травмированную ногу, стоял неподалеку. Старик горько плакал, уже несколько раз порываясь вырваться вперед, но окружающие каждый раз удерживали его.
А-Сун повернул голову и посмотрел в сторону отца — его взгляд был полон вины и глубокой печали, но в нем не было ни капли раскаяния.
Перед лицом всех наказаний, с которыми ему только предстояло столкнуться, он не испытывал и тени сожаления.
Я внезапно вспомнил фразу, сказанную Шэнь Цзяньцином: «Люди мяо упрямы».
Оказывается вот что значит пылко полюбить человека? Даже если она не принимает этого, даже если она не знает обо всем, что было ради нее сделано.
Даже умерев девять раз, он все равно ни о чем не будет сожалеть.
Сейчас многие любят измерять чувства понятием «стоит ли оно того», но глядя на него, я, казалось, увидел иной ответ.
Нет никакого «стоит ли», есть только «готов или не хочешь».
С высокого помоста раздался голос Шэнь Цзяньцина, и все люди, стоящие внизу, посмотрели на него.
Его длинное чанпао темно-синего цвета слегка колыхалось на ветру, а сложные, роскошные серебряные украшения переплетались в его черных волосах, подобных смоле. Его выражение лица оставалось бесстрастным, но исполненным величия.
Не было никого, кто бы не слушал его, затаив дыхание.
Я впервые отчетливо осознал, что этот восемнадцатилетний молодой человек и впрямь станет будущим правителем этого уголка земли.
Когда Шэнь Цзяньцин закончил говорить, жители мяо начали переглядываться. Выражение лица Вань Ин не изменилось, однако в ее узких, красивых глазах на мгновение мелькнула и исчезла радость.
У меня в душе что-то дрогнуло, и я поспешно повернул голову, чтобы взглянуть на Лу Ци. Когда седой провожает темноволосого[2] — нет на свете ничего более жестокого. Он уже перестал плакать и теперь стоял на коленях на земле. Каждая морщинка на его старом лице хранила след прожитых лет. Оцепенев, он дослушал до конца слова Шэнь Цзяньцина, а затем, внезапно высоко подняв обе руки над головой, медленно склонился ниц, коснувшись лбом земли.
[2] 白发人送黑发人 [báifàrén sòng hēifàrén] — седой провожает темноволосого, обр. родители хоронят детей.
Все вокруг зашумели, переговариваясь, однако я в душе ощущал лишь беспросветную печаль. Оказывается, отец действительно способен зайти так далеко ради своего ребенка.
Вскоре сбоку вышли двое мужчин — один держал в руках кувшин с вином, а другой чашу для вина.
Эта сцена показалась мне до боли знакомой, едва не заставив подняться. В тот день, во время обряда Каньхосин, разве все происходило не точно так же? Даже люди, наливавшие вино и державшие чашу, оказались теми же самыми.
Отличие заключалось лишь в том, что в тот день вино пили все, поэтому и мы спокойно и смело выпили вслед за остальными. На этот раз пил только один человек — А-Сун.
У меня и раньше имелись догадки, но когда факты предстали перед моими глазами, я все равно не мог сдержать дрожи. Меня охватили раскаяние и паника — сам того не ведая, я уже давным-давно угодил в ловушку, но продолжал смутно верить, будто все люди вокруг добросердечны.
Человек, наливавший вино, выступил вперед с полной чашей, немало напитка даже пролилось через край. Запястья А-Суна уже давно развязали, на них отпечатался глубокий след от веревок. Он принял чашу с вином и на секунду замешкался.
Он повернул голову к Лу Ци и его губы слегка шевельнулись, словно он хотел что-то сказать. Но, встретившись с изможденным, полным скорби взглядом, он так и не смог произнести ни слова.
А-Сун отвел глаза, на мгновение опустил голову и уставился на чашу с вином, а затем сделал глубокий вдох и, запрокинув голову, осушил ее до дна.
Не было ни плача, ни криков, ни мольбы о пощаде, ни унизительных просьб. За все время А-Сун не обронил ни единого слова.
Все же он оказался настоящим смельчаком. Я невольно проникся к нему уважением.
Суд на этом закончился и жители деревни, один за другим, разошлись в разные стороны. Когда они проходили мимо меня, никто из них ничего не говорил, однако их взгляды едва заметно задерживались на мне.
Они были холодными и равнодушными, и ничем не отличались от взглядов, которыми смотрят на умирающее насекомое.
Потому что я тоже пил то вино?
Я всегда умел скрывать свои мысли. Пока моя мать не вышла замуж повторно, она вечно упрекала меня за молчаливость и замкнутость. Я привык прятать свои сомнения, тревоги и проблемы, пытаясь отыскать ответы самостоятельно.
Но стоило нам вернуться в дом на сваях, как Шэнь Цзяньцин произнес:
— У тебя всю дорогу такое скверное выражение лица. Испугался?
Пока он говорил, его рука все так же лежала на моей талии. Со стороны это казалось небрежным жестом, и только я один знал, с какой силой он сжимал ее.
Я знал, что сейчас не время перечить ему, поэтому послушно качнул головой:
— Ты ведь хочешь спросить, в чем именно заключается наказание? — говоря это, Шэнь Цзяньцин толкнул дверь своей спальни и, поддерживая меня, помог сесть на его кровать.
Кровать — это довольно двусмысленный предмет мебели.
— Тогда ты готов рассказать мне?
— Конечно. Я ведь уже говорил: если ты этого хочешь, я готов сделать все, что угодно, — объяснил Шэнь Цзяньцин с серьезным выражением лица. — В то вино подмешали насекомых гу. Это такой вид гу, которых с рождения выращивают прямо в вине. Поэтому их тела почти прозрачны и ничем не отличаются от самого напитка. Если человек, пьющий вино, внимательно не присмотрится, то ни за что не заметит, что внутри находятся насекомые.
Тем вечером было темно, и хотя горел костер, однако мы сидели против света, поэтому тени падали прямо в чаши с вином. Нельзя было разглядеть, что именно находилось внутри.
— Среда в вине сильно отличается от среды внутри человеческого тела. Пока насекомые гу находятся в вине — они пребывают оцепенении, но попадая в тело человека, тут же пробуждаются и оживают, проникая в кровеносные сосуды, а по ним пробираясь прямо к головному мозгу.
Голос Шэнь Цзяньцина становился все тише и тише. Словно нарочно пугая меня, под конец он и вовсе заговорил почти шепотом:
— У человека, пораженного насекомыми, гу постепенно пожирают мозг, пока тот, в конце концов, не превращается лишь в пустую телесную оболочку, в которой паразитируют гу.
Я ошеломленно уставился на него. Шэн мяо ни за что не отпустили бы ни одного человека, попавшего сюда — вот в чем заключался секрет того, как они смогли прожить в уединении несколько сотен лет. Те, кто случайно забредал сюда, сперва всем сердцем верили, будто попали в Персиковый источник, даже не подозревая о том, что стоит им только попытаться уйти, как они превратятся в марионеток насекомых гу.
Наконец-то я осознал столь простую вещь.
В спальне Шэнь Цзяньцина было очень хорошее освещение, и хотя уже наступили сумерки, в комнате не было темно, и можно было разглядеть мельчайшие детали его необыкновенно красивого лица.
— Они все заразились гу от того вина на церемонии Каньхосин? Но ведь его пили абсолютно все!
— Разумеется у нас есть способ сделать так, чтобы гу не попали в наши чаши, — снял с себя ответственность Шэнь Цзяньцин. — Кроме того, это жители деревни захотели использовать гу.
По сути, это было молчаливым признанием. У Шэнь Цзяньцина с легкостью получалось изображать невинность, словно он и впрямь был совершенно бессилен перед происходящим.
А ведь он мог хотя бы предостеречь нас!
— Но я ведь тоже пил то вино, — безжизненно произнес я. — Значит, вскоре я тоже превращусь в марионетку? Тогда ты, наверное, будешь очень рад, да? Наконец-то получишь послушную игрушку, которая никогда не будет перечить тебе.
— Вовсе нет, — Шэнь Цзяньцин подошел ближе, обнял меня со спины и прижал к себе, положив подбородок на мое плечо. — Я давным-давно оставил на твоем теле кое-что, так что ни одно насекомое не посмеет неосторожно приблизиться к тебе.