Глава 40. Одержимая из народа мяо
— В этой шкатулке находится мой а-ба.
Вслед за словами Шэнь Цзяньцина, я машинально посмотрел на квадратную коробку на алтарном столе и с невероятным изумлением переспросил:
Лишь договорив, я сообразил, что, должно быть, Шэнь Цзяньцин имел в виду прах.
В деревне мяо Шиди практикуют кремацию, после которой непременно остается прах. Снаружи то, что остается после кремации, либо предают земле, позволяя усопшему обрести покой, либо рассеивают над горами, реками и озерами. Словом, его не оставляют возле себя. Судя по тому, что прежде рассказывал Шэнь Цзяньцин, в деревне мяо Шиди прах развеивают над рекой, молясь о том, чтобы однажды ушедший, следуя течению, вновь вернулся в родные края.
Однако прах Шэнь Сыюаня все это время хранился прямо в доме на сваях?
Подумав об этом, я невольно ощутил мороз по коже, а заодно бессильную досаду и печаль за Шэнь Сыюаня.
— Тебе следовало предать его земле или же, по обычаю, развеять по реке.
Шэнь Цзяньцин подошел ближе и очень бережно протер погребальную урну, после чего ровно и аккуратно разместил ее на алтарном столе:
— Изначально я тоже так думал, но моя мать была не в силах с ним расстаться.
Шэнь Цзяньцин опустил взгляд, словно погрузившись в какие-то воспоминания. Он продолжил:
— Сколько я себя помню, мой отец всегда был прикован к постели. Я редко видел его, потому что дверь его комнаты всегда была заперта, да и мать не разрешала мне его тревожить.
Из окна непрерывно продолжал врываться ветер. Я почувствовал холод и, не удержавшись, плотнее запахнул воротник.
— Но я знал, что мои родители наверняка очень любили друг друга, ведь а-ма обожала рассказывать мне историю о ней и а-ба. О том, как она спасла отца, оступившегося и упавшего с обрыва, о том, как они полюбили друг друга с первого взгляда, о том, как папа специально соорудил железную цепь, чтобы встречаться с ней. Каждый раз, когда а-ма рассказывала об этом, ее глаза ярко сияли, словно в них зажигались звезды.
Шэнь Цзяньцин сделал паузу, а затем повернулся и очень пристально посмотрел на меня, продолжив:
— В детстве я не понимал чувств мамы, но теперь, кажется, постепенно начал понимать.
Сквозь чернильно-черные глаза Шэнь Цзяньцина я словно в тумане увидел ту одержимую прекрасную девушку мяо.
— Раз уж они так любили друг друга, почему она не позволяла твоему отцу свободно ходить, а держала его запертым в доме на сваях?
— Запертым? Это было не заточение. Позже отец заболел, у него начались проблемы с головой, он постоянно куда-то уходил и терялся. Моя а-ма говорила, что очень боялась в какой-нибудь день больше никогда не увидеть папу, поэтому и защищала его таким образом. Моя а-ма даже при смерти не могла расстаться с а-ба, поэтому и велела мне хранить его прах дома. И тогда, вернувшись в будущем, она все еще сможет на него посмотреть.
От одних этих слов у меня перехватило дыхание. Хотя я никогда не видел ни А-Цин, ни Шэнь Сыюаня, да и не наблюдал своими глазами за тем, что творила А-Цин, но при одной лишь мысли об этом мне невольно стало жаль Шэнь Сыюаня.
Оказывается, любовь и впрямь способна заставить человека задыхаться.
— Пусть она была не в силах с ним расстаться, однако все же оказалась похоронена на кладбище в полном одиночестве.
После этих слов выражение лица Шэнь Цзяньцин изменилось — нотки ностальгии сменились мрачным холодом. Он произнес:
— Я тогда еще был мал и не смог переубедить их. Впрочем, неважно, пройдет совсем немного времени, как…
Его голос становился все тише и тише, и следующих слов я уже не расслышал.
Произнося все это, Шэнь Цзяньцин выглядел предельно серьезным — он совершенно точно не сочинил эту историю. В его представлениях, которые он с самого детства впитывал от своей матери, его родители глубоко и искренне любили друг друга.
Но, как говорится, участник игры толком ее не видит, а со стороны виднее. Все это было не чем иным, как патологическим собственничеством и жаждой контроля!
Я внезапно вспомнил знаменитую историю «Расёмон”[1]. Это было одно и то же событие, возможно, даже совсем не сложное, но в рассказах разных людей, оно разительно менялось, а некоторые версии расходились кардинально.
[1] Речь идет о рассказе японского писателя Рюноскэ Акутагавы (芥川龍之介, 1892–1927) — «В чаще» (藪の中), написанном в 1922 году. Фильм Акиры Куросавы «Расёмон» (1950) объединил сюжет «В чаще» с атмосферой и названием «Расёмон», после чего в массовой культуре закрепилось именно такое название. Сюжет рассказа строится вокруг убийства самурая в лесу. Происшествие описывается несколько раз, с разных точек зрения. Каждая версия противоречит другим, и читатель так и не может установить единственную объективную истину. Кто именно убил самурая — бандит, сама женщина или это было самоубийство — остается неразрешимым.
Потому что рассказывая историю, каждый человек привносил в нее свои субъективные представления, описывая происходящее так, как представлял сам или как ему было выгодно.
Каждый человек подсознательно пытается защитить себя и облагородить.
В истории, которую А-Цин снова и снова рассказывала Шэнь Цзяньцину, она и Шэнь Сыюань любили и оберегали друг друга.
Однако из уст Вань Ин, Шэнь Сыюань был бедолагой, запертым в клетке.
Ну, а какова на самом деле правда, действительно ли они любили друг друга или любили ли хоть когда-то? Главные герои этой истории уже ушли из жизни, и ответ вслед за ними, оставшись никому неведомым.
Но в этот момент я внезапно понял причину всех поступков Шэнь Цзяньцина.
Говорят, что родители — первые учителя ребенка, и человек бессознательно подражает их манере взаимодействия с миром. Для многих людей восприятие и понимание этого мира основывается именно на наставлениях и личном примере родителей.
Но никто и никогда не учил Шэнь Цзяньцина тому, как следует любить человека.
Как любить нормально, как строить здоровые отношения.
Вся любовь, которую он видел, состояла лишь из обладания, одержимости и принуждения.
Поэтому и он сам любил точно так же.
Бешеный ветер не утихал, по-видимому, предвещая приближающийся проливной дождь. Под порывами Шэнь Цзяньцин шагнул вперед и спросил:
— Почему ты так смотришь на меня? Считаешь, что я жалок?
Я покачал головой и, переводя тему, ответил:
— Нет, просто немного холодно.
Услышав это, Шэнь Цзяньцин неожиданно обнял меня. Тепло его тела мгновенно окружило меня со всех сторон, защищая от ветра.
— Даже если ты жалеешь меня, не страшно. Пусть лучше ты будешь всегда жалеть меня, тогда у тебя не хватит духа уйти.
Этому приему он тоже научился у А-Цин?
Все это время он, с одной стороны, проявлял слабость, а с другой — жестко отвергал все, что приходилось ему не по душе.
Мое тело застыло, не имея возможности до конца раствориться в этом объятии. Однако Шэнь Цзяньцин не обращал на это внимания, упрямо продолжая обвивать меня руками.
Краем глаза я вдруг заметил на алтарном столе тот сосуд для гу, который я уже видел однажды. Мое сердце невольно дрогнуло и я, не удержавшись, спросил:
— Шэнь Цзяньцин, это твой сосуд для гу?
— Да, — ответил Шэнь Цзяньцин.
— Значит, ты умеешь применять гу?
— Хе-хе, — тихонько усмехнулся Шэнь Цзяньцин.
Его дыхание, слегка влажное и липкое, коснулось моей щеки. Он сказал:
— Ли Юйцзэ, я не умею применять гу.
Неужели? Этот ответ ничем не отличался от прежнего, но я больше не тот доверчивый Ли Юйцзэ, которого легко обмануть.
Если не умеешь применять гу, тогда что у тебя делает этот сосуд?
Разумеется, в душе я ему не поверил.
Солнце постепенно клонилось к закату и уже нависало над горной вершиной. В комнате бушевал неистовый ветер, словно и впрямь кто-то оседлал его и неожиданно должен явиться сюда. Я приглушенно заговорил в объятиях Шэнь Цзяньцина:
— Давай спускаться, скоро стемнеет.
Шэнь Цзяньцин тихо угукнул. Это прозвучало неопределенно, да и сам он даже не шелохнулся. Я почувствовал неладное и заметил, что он, опустив голову, куда-то пристально смотрит.
Проследив за его взглядом, я посмотрел туда же. Оказывается веревка на дощечках, фиксировавших мою поврежденную кость, неизвестно когда лопнула. Теперь шина нелепо свисала сбоку ноги, всем своим видом демонстрируя, что она выполнила свою задачу и срок ее службы истек.
Должно быть, когда Шэнь Цзяньцин торопливо вел меня наверх, мы оба в спешке ничего не заметили.
Действительно слишком беспечно.
Шэнь Цзяньцин многозначительно произнес:
— Твоя нога, оказывается, уже зажила.
— Пару дней назад она еще немного болела, но последние дни восстановление шло хорошо…
— Тогда нам стоит это отпраздновать! — пока я, дрожа от беспокойства, гадал, поверил он мне или нет, изящные брови Шэнь Цзяньцина разгладились, а улыбка коснулась самых глаз, будто он действительно был искренне рад за меня.
Боясь, как бы он не догадался, что я все это время скрывал свое выздоровление, я скрепя сердце заставил себя спокойно спросить:
— Да, это следует отпраздновать! — воодушевился Шэнь Цзяньцин.
Длинные волосы Шэнь Цзяньцина свободно развевались на ветру, то и дело касаясь его лица, но его это совершенно не заботило. Не раздумывая ни секунды, он выпалил:
— Раз уж сегодня и а-ба и а-ма здесь, давай поженимся!
Я подумал, что у меня появились проблемы со слухом, иначе как я мог услышать такую нелепость? Я растерянно моргнул:
— Ты хоть понимаешь, о чем говоришь?
Шэнь Цзяньцин твердо посмотрел на меня. Его тонкие и длинные ресницы отбрасывали тени под глазами, полными глубокой любви:
— Конечно понимаю. Мы поженимся прямо сегодня, идет?
— Ты понимаешь, что значит вступить в брак? Ты еще так молод… это ведь не детская игра!
Шэнь Цзяньцин еще так молод, как он вообще может понимать, что такое брак?
— Я думал, что всего сделанного мною уже достаточно, чтобы показать мои чувства. Ли Юйцзэ, я до самой смерти не отпущу тебя.
Совсем как его мать, А-Цин? До самой смерти не позволявшая праху Шэнь Сыюаня обрести покой в земле.
Но ведь брак — это не порыв одного человека, а обоюдное согласие и искренняя взаимность. Только тогда он возможен.
Я готов был поверить, что пламенные чувства Шэнь Цзяньцина ко мне настоящие. Честно говоря, никто не смог бы остаться равнодушным перед столь пылким сердцем.
Но признательность — это признательность, любовь — это любовь, а брак — это брак.
Я не был готов к браку, и тем более не был готов сочетаться браком с мужчиной.
— Ты не хочешь? — Шэнь Цзяньцин взял меня за плечи.
— Я… — я был не в силах произнести ни единого слова.
«Обмани его, Ли Юйцзэ!» — кричал голос в глубине души. — «Все равно здешние обряды не имеют никакой юридической силы! Соври ему, и тогда твоя жизнь станет хоть немного легче!»
Я знал, что с точки зрения практической выгоды мне следует ответить «хочу». Но я просто был не в силах сказать это.
Какое-то непонятное чувство морали сковало меня. Казалось, стоит мне произнести «хочу», и это действительно будет неким обещанием, данным Шэнь Цзяньцину.
Видя, что я долго молчу, воодушевленный и восторженный вид Шэнь Цзяньцина постепенно угас, а звезды в его глазах потухли. Он вздохнул и уныло проговорил:
— Ничего страшного. Если ты не хочешь сегодня, в этом нет ничего страшного.
— Это я не все учел. Нет ни баба из клейкого риса, ни обряда, ни музыки лушэна — сегодня ничего не подготовлено. Как же можно играть свадьбу наспех?
Услышав это, я вздохнул с облегчением.
Однако, не успел я до конца выдохнуть, как Шэнь Цзяньцин снова заговорил:
— Но ты должен мне компенсацию.
Компенсацию? Я ведь ничего ему не должен.
Но по сравнению с такой абсурдной идеей, как немедленно сыграть свадьбу, какая-то компенсация казалась чем-то вполне допустимым.
— Какую компенсацию ты хочешь?
— М-м… — Шэнь Цзяньцин оглядел меня с ног до головы, на мгновение задумался и вдруг его глаза засияли. Он прищурился, а сквозь губы мелькнул ряд белоснежных зубов.
Увидев его лучезарную улыбку, меня охватило недоброе предчувствие.