приключение экзистенциального характера

— Нам повезло, что мы нашли сухого хвороста. — Начал было я. Ветки мелодично потрескивали в костре, осенний лес укрывался от порывов ветра остатками когда-то пышных крон, поляну со всех сторон обнимал тёмный лес, а у огня, под чутким присмотром луны, сидели две фигуры.

— Обычно в это время здесь бывает влажно, добавил я в тишину.

Языки пламени мягко мелькали в отражении поблёскивающих лат второго путника. Я поймал себя на мысли — бывает же такое, что чувствуешь одно, а рот собирает в предложения совсем другое, причём такое далёкое и, будто, никак не относящееся к тому, что ты чувствуешь, что диву даёшься — про какой-нибудь хворост, ветки, палки.

— И правда, повезло — терпко, с какой-то давно знакомой, практически родной горечью рыцарь остановил раскручивающийся у меня в голове клубок тревог. Он ответил так, будто бы всё понял, всё то, что мне так хотелось сказать. Я ведь и не знаю, как это будет словами. Быть может, чувство, вечерами сдавливающее грудь, так на словестном и звучит?

— Послушай — продолжил герой — я ведь так и не отблагодарил тебя, а ты, считай, что мне жизнь спас.. Хочешь расскажу тебе историю о любом из своих подвигов? Про драконов, или, может быть, хочешь про гоблинов, принцесс, сокро..
— Скажи, неожиданно для себя самого, я его осёк, твои доспехи же стоят как треть города, откуда я родом, ты явно ушёл из дома не на поиски еды или за лучшей жизнью, тогда зачем?

Мой вопрос, не изменив ничего в лице, ощутимо выстегнул напускной оптимизм с бравадой из духа героя. В его взгляде читалось, что он не знал ответа, ни сейчас, ни вообще, а вопрос вернул его к никуда не уходившему облаку сомнений, что преследует его столько, сколько он себя помнит.

— Знаешь — начал герой — я слышал одну притчу... Она была про мальчика, что очень сильно любил голубику... Так вот, как-то раз он вышел на улицу, потому что хотел погулять с друзьями, подёргать сверстниц за косички или устроиться работать в угольную шахту — чем там обычно дети занимаются? Однако по пути он встретил обворожительной внешности девушку — тело облегало чёрное коктейльное платье, улыбка пьянила, от её белой кожи подкашивались ноги, а в черных, смольных глазах виделась вся жизнь. Мальчик, вопреки манерам и этикету разинул рот. Перед девушкой красовался изысканно выстроганный дубовый стол с 3 напёрстками, она игриво приманила юношу указательным пальцем, достала из внешнего кармана желанную ягоду и ловким движением скрыла её под напёрстком. Мальчику не нужны были объяснения, он сразу понял правила игры: она мешает напёрстки — он угадывает, где ягода.
И он играл. Они встречались каждое утро и играли до самого заката, он шёл домой, а потом всё повторялось вновь. Мальчику редко удавалось угадать, но иногда удача, будто сжалившись, улыбалась юноше и под стаканчиком, действительно, оказывался кусочек счастья, секундная эйфория, после чего ягода жадно отправлялась в рот, даруя несколько мгновений спокойствия — и всё по новой...

Я заворожённо слушал, ожидая концовки, что раскроет мне глаза на истинное устройство вещей, но рыцарь молчал и я, выждав положенный моим внутренним этикетом промежуток времени, что мог бы быть отведён на сценическую паузу спросил:

— И в чём финал?
— А, он умер...
— И всё? Это вся история? — Возмутился я — Слушай, если ты забыл концовку, то мог бы так и сказать: "извини, не помню".
— Да нет, это и есть конец.
— Да бред это, а не конец! — выпалил я — Даже я, с 3 классами приходского образования, понимаю, что финал должен быть другой! Например, однажды оторвавшись от игры и посмотрев на свои... погрузившиеся в тремор морщинистые руки, мальчик должен был увидеть, что вокруг него растут целые поля голубики! Что он потратил свою жизнь впустую, пытаясь выменять у судьбы толику тепла! Что нужно было просто оторваться от круговорота страданий, отказаться акхх.. отказаться от борьбы за место под солнцем и наслаждаться тем, что у тебя то и так есть!.. Просто ты этого не осознаёшь.

Моя пламенная речь не восхитила героя и он, оставаясь во всё том же меланхоличном настроение ответил:

— Может быть и должен, но финал у истории такой.
— Ну и околесица. — разочарованно, даже с какой-то обидой хмыкнул я.

Рыцарь оголил серебряные ножны, на которых красовалась искусно выгравированная буква Л, лёгким движением вынул меч и выставил его вертикально перед своим лицом, прямо напротив кострища, будто желая напомнить себе о чём-то важном.

Как правило с заходом солнца теряется нужда вести пустые разговоры. Лесная тишь становится достаточно уютной, чтобы просто быть, но вместе с этим от дневного сна просыпается и чувство глубинного одиночества, отрешённости от мира и всеобщей непричастности. Оно истязает носителя, сжимает сердце, выкручивает душу и истерично требует человеческого тепла.

Рыцарь элегантно прокрутил меч остриём вниз и медленно, будто пытаясь зарезервировать ощущение в себе, спрятал его в ножнах.
— А у тебя получилось? — спросил Герой.
— Ты о чём?
— Ну, оторваться от напёрстков. Зарыться с носом в поле голубики?..
— Я не знаю... — резко занырнув в присущую собеседнику меланхолию ответил я. — Это оказалось не так просто. Все говорят — откажись от газет, натирай щеки мышьяком, паси коров, пока другие спят, спи, пока другие пасут коров, купи 3 индульгенцию по цене двух только здесь и только сейчас — и вот тогда-то точно будет тебе счастье!.. Но мне лично ничего из этого не помогло... — подытожил я.

Рыцарь смотрел куда-то далеко за пределы согревающего костра, поляны, на которой мы сидели, и даже будто дальше, не заметной за деревьями и ночной темнотой, линии горизонта. Прикрыв рот рукой, он прокашлялся, будто готовясь выступить в роли успешного выпускника, что толкает речь о тяготах своего жизненного пути и приобретённых успехах студентам давно законченной им альма-матер.

— Я родился в посёлке «Подрадужное». Тогда там жило всего 3 семьи, это в сумме от силы человек 60-70. Когда я был ещё совсем маленький, к нам приехал гонец из столицы — по программе инклюзивности мы могли отправить одного жителя деревни на обучение в страну первого мира. Мой дед — Григорий — уважаемый Гоблин, 40 лет проработал землепашцем, содержал хозяйство и вместе с моей бабушкой-человеком Зинаидой воспитывал 12 детей и 8 внуков. На собрание деревни старейшины решили отправить на большую землю именно моего деда. Как мне рассказывала бабушка, он вначале отказывался, дескать ему это всё вообще не нужно, да и на кого он оставит хозяйство, но так как он был человеком очень ответственным и за 40 лет службы никогда не подводил деревню в конечном итоге согласился.

Следующим утром за ним приехали люди из столицы, он попрощался с семьёй и на 6 лет покинул родной дом для получения степени магистра эконо-магических наук. Во время обучения он познакомился с трудами одного безработного гоблина-идеолога, где особенно сильно его вдохновила глава про индустриальную революцию. Вернувшись на родину, первым делом Георгий распродал все наши поля соседским семьям и открыл на вырученные деньги завод по производству черенков для лопат.

В цеху трудилась вся семья — мы производили сотни черенков в день, но, подумай сам, кому они вообще могли были быть нужны, если помимо нас здесь жило всего две фамилии?
Долгое время мы переживали не лучшие времена — еле сводили концы с концами. Продали уже по несколько черенков на каждого жителя посёлка, кое-как уговорили соседей сделать из черенков забор, пытались строить из черенков мосты — безуспешно. Но дед грезил этой идеей, все ему говорили — "Гриша, ты дурак! Начитался своих идиотских книжек! Cейчас не время! Не место!", но он на это ничего не отвечал. Лишь в тайне от семьи он продал фамильное золото и на вырученный капитал открыл по соседству второй цех, где в свою очередь мы отливали металлическую часть лопаты: полотно, тулейка.
К сожалению, дела так и не пошли в гору, бабушка с трудом переживала возвращение мужа, в итоге она так и не смогла смириться с новым, пролетарским, укладом жизни и умерла, а потом умер и дед.
Умер, так и не получив признания семьи.

Я, мама, мои братья и сёстры — все обученные дедом литейщики полотен и резальщики черенков 1–3 разрядов — все мы остались на отца. У нас не было денег даже на то, чтобы организовать нормальные похороны и отец, которому, видимо, по наследству перешёл дух авантюризма, на последние деньги поехал в город и дал в газете объявление о пропаже фамильного золота на окраине Подрадужного посёлка — репортёрам и публике так понравилась эта история, что она разошлась крупным тиражом по всему графству, на нашей улице началась настоящая золотая лихорадка — искатели лучшей жизни попёрли со всей округи, а золото с продажи им для раскопок лопат потекло в наш капитал ручьём. Так род Лепрекон сделал себе имя... Наверняка, дед бы гордился собой...

Как понимаешь, я рос в достаточно тепличных условиях, я получил хорошее образование, статус, никогда не был особенно глупым или страшным, но, не смотря на это всё, мне всегда чего-то не хватало, всё было чем-то не тем. Жизнь ощущалась, как ежедневная игра в напёрстки или слот-машину, где изо дня в день ты пытаешься подобрать правильную комбинацию действий, верное соотношение учёбы-работы-отдыха, самореализации-саморазвития-саморазрушения, йоги-пускания мыльных пузырей и скуба дайвинга, ожидая, что в конечном итоге однорукий бандит сжалится, замерцают огоньки, задребезжит звук сыплющихся монет и в отсеке для выигрыша мне выпадет одна маленькая ягодка, что даст наконец-то почувствовать себя счастливым...
Со временем это всё лишь скручивается в один большой клубок неполноценности с массой торчащих из него концов, ни один из которых не даёт его распутать, но заставляет скулить от боли одиночества, ненужности и опоясывающей тебя пустоты каждый раз, как его кто-то касается.

— И поэтому ты ушёл?
— Нет. Я ушёл просто потому что пришло время уходить.
— А зачем ты мне тогда это рассказал тогда?..
— Мне показалось, что твой вопрос, он об этом. Сегодня утром я проснулся и вышел на улицу из нужды посетить сортир, но вряд-ли ты хотел об этом узнать? Тебе было интересно, что мною движет, куда я иду, а не зачем. Потому что, как правило, люди просыпаются не от священной миссии, великого долга или сверх идеи — мой дед просыпался не во имя великой пролетарской революции, а чтобы выполнить план по производству лопат, как он это делал вчера, и при неизменных вводных сделает завтра.
— То есть, никакой великой миссии у твоего путешествия нет?
— Нет, я просто хотел быть счастливым и, вот, куда это меня привело. — возвращая к блеклой реальности, произнёс герой.

На самом деле, я прекрасно понимал всё то, о чём он говорил. Ничто из этого не было мне чуждо, но совершенно искренне мне не хотелось верить, что дело не во мне, что так оно и есть, что это нормальное устройство вещей и что, на самом деле, он такой же как и я, и все мы здесь — такие же брошенные, оставленные на бессмысленный присмотр дамы в коктейльном платье, мальчики.

— А как же все твои истории и подвиги? К чему тогда это всё? — из теплящейся надежды на осмысленность спросил я.

— Знаешь... — взяв двух секундную паузу на поджать губы, начал герой — сразу после рождения, а, быть может, где-то в пубертат, чуткая мать природа говорит тебе — твоё призвание, миссия и цель — спасти принцессу. И, вот, ты растёшь: на уроках, в театре и во время крупных застольев, слушаешь повести о спасениях, баллады о милых невинных, ожидающих в башне, прекрасных принцессах. Засыпая, прогоняешь мечты о «той самой», что спасёшь, сразив великое зло. Но каждый раз, когда в твой взор всё-таки попадает очередная башня и ты, отринув все дела, бежишь на новый подвиг, виновница торжества, конечно, посмотрит на тебя, возможно, из вежливости наградит кусочком внимания, но в конце никак не спустит тебе свои косы. И ты уже думаешь — может это во мне что-то не так, может это мои подвиги недостаточно хороши, латы слабо блестят или дело в хромом коне?
А потом в очередной, ничем не примечательный день, прогуливаясь по торговой площади и наблюдая за выступлениями шутов, ты обнаруживаешь себя на до этого незнакомой тебе улице: яркие здания, мерцающие вывески, облаченные в тёмные, скрывающие капюшоном накидки в пол, посетители и завлекающие внутрь девушки-промоутеры, что все в тряпичных жёлтых коронах и коротких, по пояс, алых несколько замызганных мантиях, каждая тебе улыбается и дарит тот взгляд, о котором ты, удивительно для себя самого, мечтал на протяжение всей своей жизни, взгляд «я хочу тебя» — «хочу здесь и сейчас, таким, какой ты есть, ты — мой мир, возьми меня прямо на этом столе — я вся твоя». И в каждом из этих домов десятки «принцесс», что готовы за горсть блядских токенов дать себя спасти. Минутное развлечение, что глушит скрежещущую боль, но сразу после оставляет тебя опустошённым, брошенным и вновь совсем никому не нужным, ведь, вопреки исполненному долгу, ты понимаешь, что никакой ты не рыцарь, а она вовсе и не принцесса и высота твоего поступка оценивается лишь количеством токенов, что ты оставил на входе.

— Но знаешь, что самое страшное? — продолжил Герой.
— Нет.
— Тот факт, что даже найдя «ту самую», что будет в состояние дать твоей, извини за пафос, искалеченной душе, чувство любви, нужности и важности, ты не сможешь это принять. Даже если найдётся та, чью голову будет украшать настоящая диадема, что будет похожа на ту, о которой ты слышал в сказках, что рассказывала тебе у колыбели бабушка, даже тогда ты не сможешь это принять. Ведь даже просто дать любовь человеку, который никогда не чувствовал себя таковым — великий подвиг. Но вся хтонь заключается в том, что калека не сможет эту любовь нормально воспринять. Рыцарь, даже получив любовь, так и будет оставаться героем, которому нужно кого-то спасти — его будет штормить, он будет сомневаться, не верить, подозревать, что вот-вот его обманут, что совсем скоро из за угла выйдет оператор и скажет, что всё это время ты был частью одного большого социального эксперимента. Герой будет всячески саботировать к себе любовь, как вещь, что он никогда не видел и не ощущал, как вещь, что трогает его за те струны, о существование которых он и не подозревал, за те ниточки, от которых натурально скручивает в агонии.

А потом, даже если любовь и получится принять, тогда она в силу незрелости окажется для него экзистенциальной, он станет натурально зависимым от принцессы, её взгляда, прикосновений и слов. Он в свойственной себе природе так и будет совершать подвиги, переступать через себя и жертвовать. А страшная для любого героя правда в том, что принцессы не любят рыцарей. Рыцарь — зависимый человек, ребёнок, что пытается сделать так, чтоб его увидели, обратили на него так недостающее ему внимания, бросили взгляд с верхушки башни и подтвердили его существование, а он уже в свою очередь расшибётся ради неё в лепёшку. А принцессы любят принцев.

По лицу Героя покатились крупные, не очень то и желанные, выдающие его человечность, горькие слёзы. Я обнял его. Наверное, нет чего-то тяжелее, чем осознавать, что в мире, что изобилен голубикой, у тебя просто нет рук и ты, даже распутав клубок сомнений, понятия не имеешь, как тебе эти самые руки отрастить.

— Знаешь... — втягивая в себя сопли и вытирая слезы с лица сказал Герой — я вспомнил.
— Что?
— Почему мальчик так любил голубику... — улыбнувшись заплаканным взглядом и даже чуть хихикнув сказал он — Она... Ему напоминала о голубых глазах его покойной матери, что уже не могла дать ему своей любви.
— Ахахаха да... Когда в следующий раз будешь рассказывать историю, не забудь упомянуть эту деталь.