«Пришли злые попы, заточили героя в узилище, да и спалили». Игорь Лужецкий о работе над книгой «Великие сожженные»

Издательство МИФ попросило меня написать текст-рефлексию о книге «Великие сожженные». Как оно писалось, для кого и вообще. Я текст написал, в популярном ныне регистре «фильм о фильме» — ну вы знаете, когда после кино или сериала выходит коротенькое видео о том, как это все делалось. С неудачными дублями и неизбежными разоблачениями. Итак…

Сама идея книги про деятелей средневековья, которых сожгли, возникла у меня очень давно, еще в школе. Меня откровенно бесил подход многих исторических книжек в которых герой что-то знаменательное свершает: ведет полки, пишет великие тексты, произносит чеканные фразы — и все это подается в деталях и с крутыми подробностями, а потом все. Пришли злые попы, заточили героя в узилище, да и спалили. На том конец и Богу слава, переходим к следующему герою, глядишь его не спалят.

И вот тут мне хотелось чаечкой орать от несправедливости: на самом интересном месте же остановили рассказ. А кто и как героя судил, что ему инкриминировали, по какому закону его судили. Или, может, не стали заморачиваться и был не суд, а пародия на него и сожгли по беспределу. И как сам герой себя вел в процессе процесса? Это же все жутко интересно было для меня. И я искал книги, чтобы там было вот про это: про последние дни, часы и месяцы, а не только про великие свершения. Иногда, конечно находил, тут отдельный реверанс Цвейгу и Тогоевой. Но чаще — нет. Разве что кусками и урывками. А интерес все не пропадал, но, скорее, креп и усиливался. Так что пришлось, помолясь, писать самому. Не все, конечно, влезло под одну обложку (вошла лишь половина того, что хотелось рассказать), но, если к этому тексту читатель окажется благосклонен, возможно, мы раскачаемся на второй том, куда войдут главы про Мигеля Сервета, Жиля де Ре, маркизу де Бренвилье, Катрин Монвуазен и нескольких других.

Но в эту книгу рассказы об этих персонажах не вошли. В первую очередь, по той причине, что размер книги был достаточно умеренным. Это известные и именитые авторы могут разгоняться на 500 с лишним страниц (и даже на тысячу), но начинать приходиться с книг более скромного объема. В том числе и по той причине, что чем книга толще, тем она в производстве дороже, а пока автор молод и не известен широкому кругу читателей — не ясно, окупится ли тираж. Вполне справедливая схема.

И не стоит забывать, что издатель, связываясь с молодым автором, сильно рискует. Вот прям очень. Да, он молодой и задорный и очень хочет тиснуть нетленку. Но останется ли у него задор после того как выяснится, что редактору текст надо сдавать регулярно. Не когда муза придет, а регулярно: каждую нечетную среду месяца с 2:45 до 2:47. Не ясно, как он пишет и много ли работы предстоит редакторам, не склонен ли многочтимый дятел клавиатуры в муках творческого поиска пропасть с радаров по «болезни души» на месяц-другой. Не скандалист ли он и не чудак ли на известную букву.

Все это пока не известно, а аванс — вынь да положь, при всем честном народе. Да редакторов запряги, да дизайнеров и еще кучу всяких иных специалистов. А они тоже кушать хотят. И не ясно, окупится ли вся эта авантюра. Так что издательству за риск — моя признательность. И за толковых редакторов.

Вот с ними было одно удовольствие работать. Сначала они вообще никак не комментировали то, что я им отправлял. И только после текста третьего сказали: «Уважаемый Игорь Геннадьевич, мы, кажется, поняли ваш авторский стиль и теперь приступаем к правкам. Ждем следующий кусок тогда-то».

И вот их вежливые пинки помогали писать в бодром темпе. Они, конечно же, страшно бесили поначалу «надо же, какая-то девочка смеет мне говорить, когда мне надо сдать текст. Я тут, между прочим, науку думаю и людей просвещаю, а она…». Но это поначалу. Потом я прикинул, сколько у моего редактора вот таких вот уникальных снежинок, каждая из которых офигевает от собственной значимости и ценности для мировой культуры, но не всегда следует правилам русского языка и тайм-менеджмента и как-то аж стыдно стало. Ну и да, регулярность пинков сильно бодрит. Без них читатель не скоро бы увидел книжку.

Благодаря редакторам я понял, что написать и написать в срок — две очень разные вещи. Прям очень. И я научился писать большие тексты, что было для меня ни разу не просто. А пишутся они точно также, как маленькие, но есть один нюанс: нужно вешать над рабочим столом (над каждым рабочим столом) план книги и ставить крестики у каждого выполненного пунка. Ну и дописывать новые пункты, буде таковые появятся. Без этого у меня не взлетает: появляется куча важных и срочных дел, которые обязательно надо сделать, текстов, которые нужно написать, лекций, которые нужно прочитать и вот это вот все. И когда космодром, комсомольцы и ку-клус-клан повседневности смешаются в чувственном экстазе, ты уже не помнишь, чего и куда надо писать. А вот план книги над рабочим столом помогает не потеряться. У меня там вообще постоянно три вещи: план книги, план на неделю и Распятие — три дорожных указателя.

И да, еще один важный указатель был — указатель на читателя. Правда он висел не на рабочем столе, а был маячком в голове. Смотрите, есть такая фишка историка, когда он закапывается в материал, его интерес к вопросу переходит на уровень глубже того интереса, с которым он подходил к теме. Проиллюстрирую примером: вот ты подходишь к теме суда над Жанной д’Арк и тебе интересно кто и как ее судил, а уже через пару недель ты кушать не можешь, как хочешь узнать про научные интересы ее судей. Или про семантику судебного ритуала той эпохи. Или про составителей тех судебных кодексов, по которым ее судили. И если второе — законное и нужное углубление в вопрос, то первое, как бы тебе ни хотелось, остается за бортом. Третье, к слову, тоже за борт. К делу Жанны это не имеет прямого отношения.

И себя, как автора, нужно постоянно возвращать к состоянию своего первого интереса, к тому состоянию, в котором ты сел это писать, а читатель возьмется это читать. Не нырять глубже необходимого, иначе книжка будет не про то. Но сам, в процессе, ты этого не видишь — нужны приборы. И это те люди, которым ты показываешь готовые куски. Среди них должен быть один историк, чтобы он указывал тебе на косяки и те люди, которые соответствуют твоим представлениям о потенциальном читателе.

И да, когда пишешь, нужно читать, просто чтобы отдохнуть и, одновременно, вдохновиться. Я просто обожал, пока пишу, читать Фуко, Гессе, Нила Прайса. Не зе темы, которые они поднимают, хотя у Фуко мне безумно нравится способ, которым он развивает свою мысль, а за язык и темп повествования. Поэтично, красиво и достаточно легко. Да, поэтики и красоты для можно открыть Сенкевича, а легкости во имя — Пушкина. А вот Цвейга, Кьеркегора и Карлейля я себе читать запретил. Пока пишу, разумеется. Я человек впечатлительный и легко ловлю язык того автора, которого сейчас читаю.

Ну а сейчас я читаю и перечитываю Псалтирь. Во-первых, ноябрь и псалмы Давида можно и нужно читать по умершим, а во-вторых, следующая книга тоже про них будет. Про мертвых. Но об этом потом.