Грязной душе нет места в святом месте.

Жители города, осуждающе прищурившись, громко кричали: — «Дитё дьявола!» — всё это было обращено в сторону Пака, вызывая у окружающих не скрываемое презрение.

Сонхва был человеком, который явно выделялся среди обыденной массы горожан. Он носил женскую одежду и обувь на высокой платформе, что в целом смотрелось непривычно и необычно. Этот город был очень консервативным и глубоко верующим – жители с трепетом и преданностью молились Богу, строго следили за нормами поведения. В таком обществе Сэён считался не просто странным, а действительно «вне рамок». Именно поэтому его старались избегать, от него отстранялись, опасаясь его и осуждая.

Однако настоящая причина, по которой Хва ходил в церковь, вовсе не была связана с его собственной верой или желанием искупить грехи. Он приходил туда из-за одного юноши, который служил в церкви. Ах, как же Хвасон любил дразнить младшего, наблюдать, как священнослужитель изо всех сил пытался изгнать его из святого места. Это была игра, в которую они оба вовлечены, игра против ожиданий и традиций.

Однажды, во время очередной церковной службы, их взгляды встретились. Сонхва кокетливо улыбнулся Хонджуну и послал ему воздушный поцелуй. Для молодого священнослужителя это было явно не в рамках привычного поведения – скорее даже казалось неадекватным и дерзким.

Служба закончилась, и люди потихоньку выходили из здания церкви, кидая косые и неодобрительные взгляды на Пака. Они шептались между собой, крестились и быстро уходили, стараясь как можно скорее удалиться от «этого кощунника». А вот светловолосый парень будто ничего не замечал и не собирался менять своё поведение, весь он сосредоточился на Киме, словно весь мир вокруг сжимался до этой одной точки.

Как только Джун отошёл, Сэён не отставал, становясь его тенью. Стук каблуков по каменной мостовой звучал в унисон с сердцебиением младшего. Брюнет догадывался, кто идёт за ним, и решил просто игнорировать присутствие преследователя. Он знал церковь очень хорошо, но сейчас всё вокруг казалось словно в тумане, расплывчато и неясно. Поняв, что потерял нить, он повернулся лицом.

Перед ним стоял, как и ожидалось, Сонхва. Парень откинул белые локоны назад и слегка укусил нижнюю губу. На это Хонджун нахмурился и искривил губы в выражении недовольства.

— Вот же он, наш ангелочек, — сказал Пак, делая шаг вперёд и возвышаясь над Хонджуном, — твоя чистота и невинность так и завораживают меня.

Младший священнослужитель отчаянно старался увеличить расстояние между ними. Он схватился за крест, который носил на шее, сжимая его так сильно, будто это могло каким-то чудом отогнать от него «нечисть». Однако Хва лишь усмехнулся и положил свою руку поверх руки Кимхона.

— Такой грязной душе не место в святом месте! — с трудом выдавил Хон, пытаясь оттолкнуть старшего.

Тот же, не отступая, прошептал на ухо брюнету грязные слова:
— А что, если заняться сексом прямо на алтаре, а, ангелок? — Он наклонился вперёд ближе, чувственно шепча. — От одних моих слов ты уже дрожишь. Неужели боишься? Или тебя это возбуждает? Ответь мне, Ким Хонджун.

Солнечный свет пробивался сквозь витражные окна церкви, раскрашивая пол и стены разноцветными бликами. Сердце брюнета бушевало, словно пыталось вырваться из груди, его пальцы крепче сжимали крест на груди. Он хотел отодвинуть светловолосого, но тело словно не слушалось, парализованное смесью страха и странного притяжения.

— Ты не понимаешь, — прохрипел он, отводя взгляд, — это место свято, здесь нельзя...

— Святость — это лишь слова, которые подходят тому, кто хочет себя обмануть, — улыбнулся Сэён, приближаясь ещё ближе, — ты сам на это смотришь так, будто вся твоя невинность дрожит от голоса моего желания.

Кимхон почувствовал, как его дыхание становится всё тяжелее, а кожа покрывается мурашками. Его молчание звучало громче любых слов. Он хотел уйти, бежать куда угодно, только бы не быть рядом с этим вызовом.

— Почему ты так меня преследуешь? — наконец спросил он, едва слышно, — Что тебе от меня надо?

Пак наклонился ещё ниже и прошептал прямо в ухо:

— Мне хочется показать тебе, насколько глубока твоя сдержанность. Пусть этот святой зал станет сценой твоего освобождения, Хонджун.

Не дав Хону даже вымолвить слово, Сонхва устремился к его телу с жадностью, покрывая нежную кожу поцелуями, которые жгли словно огонь. Попытки противиться становились бессмысленными — каждое сопротивление разбивалось о волну страсти, которая захлёстывала младшего с головой. Руки Кимхона, привыкшие держать всё под контролем, сами поднялись, чтобы схватить крепкие плечи светловолосого, сжимая их так сильно, что казалось, можно было сломать кости. Воздух между ними тяжелел от прерывистых вздохов и тихих стоны, которые вырывались из горла брюнета, превращая атмосферу в пламя наэлектризованной энергии.

Сэён становился всё более настойчивым, слегка вжимаясь губами в бледную кожу, оставляя там раскрытые багровые пятна — знаки обладания и желания, оставленные на теле, словно тайные метки страсти. Пальцы пробирались под ткань, цепляясь за одежду Джуна, будто жаждали его даже больше, чем слова могли передать.

Священнослужитель поддался этому искусителю, позволив себе раствориться в вихре желания. Влажные и жадные губы Пака скользили с ключиц нежным следом, опускаясь всё ниже и ниже, оставляя за собой мокрую дорожку, которая заставляла Джуна судорожно выгибаться навстречу, зажав губы в попытке сдержать то, что уже было невозможно скрыть.

— Схожу с ума, — прошептал Хва на ухо, голос дрожал от напряжённости и желания, — я так сильно хочу тебя.

Алтарь, о котором светловолосый говорил ранее, неожиданно появился перед глазами младшего, словно сам порыв страсти взял их на вооружение и забросил в святое место, полное таинственных символов и хрустальных теней. И здесь, в этом месте, их тела слились окончательно в страстном танце, где каждая ласка становилась словно исповедью, откровением души и тела.

Движения Хвасона были одновременно нежными, ласковыми и безумно страстными, нежданно превращаясь из лёгких касаний в мощные, сжимающие страсть прикосновения. Он то нежно пробуждал кожу, едва дотрагиваясь до неё кончиками пальцев, то яростно царапал ногтями бедра Кима, оставляя яркие, едва зажившие царапины, которые лишь добавляли в чувствительность ощущений и усиливали великолепие каждого мгновения.

Весь окружающий мир словно растворился, оставив лишь их двоих — тела, пылающие запретными желаниями и страстью, разрушающей все преграды, границы и условности. Алтарь стал их храмом, где каждый вздох, каждое движение становились молитвой, обращённой не к небесам, а к самой чистой человеческой страсти, к жажде, что горела в груди.

Сонхва плавно провел рукой по бедрам брюнета, чувствуя, как тот вздрагивает от нежного прикосновения. Стон наслаждения вырвался из уст Хонджуна, словно искра, разжигающая огонь между ними. Каждое прикосновение становилось все более интимным, словно они исследовали глубины чувств и желаний друг друга, погружаясь в мир, где только они существовали.

Постепенно их движения стали более настойчивыми, и оба ощутили, что готовы сделать этот решительный шаг вперед. Сонхва, уверенный и настойчивый, заставлял сердце Кимхона биться чаще, а его тело реагировать на каждый мощный толчок. Он не терял ритма, и силой своих движений заставлял Кима выгибаться, словно переполненная струна, готовая разорваться от удовольствия. Стон становился всё громче, а его дыхание все более прерывистым, превращая их в одно целое — в симфонию страсти и желания.

Если ранее Джун сопротивлялся, цепляясь за последние остатки своей воли, то теперь он полностью отдался этому опьяняющему греху. Каждый новый толчок заставлял его осознать, как же сильно он хочет этого, как впивается в это ощущение, словно самый преданный и покорный щенок, готовый следовать за своим хозяином в бездну наслаждения. Он уже не просто романтизировал их связь, но переходил в ее полное принятие, осознавая, что этот грех — это и есть счастье, охватывающее с головой.

Обмениваясь взглядами, полными желания, они продолжали погружаться все глубже в свою страсть, словно исследователи неизведанной земли. Каждый миг был наполнен эксклюзивным наслаждением, превращая их в один пульсирующий организм, где бушевали эмоции, а тела дышали в унисон, схватившись за края неизведанных горизонтов.

Сэён продолжал дразнить Хонджуна, его слова, наполненные игривостью и едва сдерживаемой страстью, лишь подогревали страсть. Каждое новое движение, каждый настойчивый толчок — это было не просто физическое взаимодействие, это была игра эмоций, это были их сокровенные желания, выплескивающиеся наружу с каждым дыханием, с каждым стоном.

Они оба ощущали эту восхитительную близость, когда тела соприкасаются. Хор, сохраняя ту неповторимую улыбку, понимал, что отдаваясь его напору, он не потерял ничего — напротив, он нашел себя в этом урагане чувств. Жажда и желание переплетались, как закрученные нити, создавая уникальное полотно страсти, которое казалось, никогда не закончится.

Движения становились все более живыми и энергичными, словно оба погружались в бездну наслаждения. Ноги священнослужителя слегка дрожали, каждый новый толчок заставлял Кимхона приближаться к заветному пику удовольствия. Чувство захватывало его все сильнее, и, откинув голову назад, он протяжно застонал, отдаваясь волнам наслаждения, которые захлестнули его.

— Весь из себя чистый и невиновный, а вытворяешь такие непристойности, — дразнил его Пак, на его лице играла озорная улыбка, полная игривости и соблазна. — Но я добился желаемого.