Причащение
Кровопролитие за родину, шум от убегающих в панике гражданских, столкновение восставших в протесте людей во главе с Федором Достоевским и служащих в армии государства. Крики и мольбы о помощи, дрожащие руки, соленые, мокрые слезы, стекающие по холодным щекам. Дадзай был главнокомандующим императорской армии, правой рукой правителя, его верным псом на привязи, ему ничего не стоило убить человека — его руки давно потонули в бурлящей, словно лава, крови. За всю свою жизнь ему не раз приходилось видеть смерть, даровать ее другим и самому страстно желать этой же участи. Достоевский — писатель, не раз в своих произведениях призывавший к свержению власти, не раз он поднимал бунт, не раз его работы запрещали публиковать, и даже все эти перечисленные факты не помешали им с Осаму встретиться и заиметь столь крепкую связь душ, что подумать больше жутко, чем мечтательно.
Их вечера вдали от царских земель проводились легко, можно сказать беззаботно. Там, где свободно летали не только птицы, но и мысли, там, где их чины были совершенно не важны, родился диалог, до сих пор всплывающий в самых беспокойных кошмарах Дадзая.
— Ты правда веришь в Бога? — в один вечер напрямую спросил Осаму, развалившись на траве под лунным освещением. Фёдор медленно повернулся к нему лицом, глаза его в этом холодном и мертвом свете выглядели как драгоценнейшие камни, блестящие и столь хрупкие. Он невесомо натянул улыбку и буквально выдохнул:
— А как же не верить? Без веры, человек — лишь пустая физическая оболочка, — он вновь начал смотреть в ясное ночное небо, лишь слегка щурясь от лунных лучей. Дадзай молчал, словно повторяя нарочно движение Достоевского, повернулся лицом к небу.
Фёдор внезапно поднялся с мокрой травы, пошарил в своей сумке и достал небольшую, но достаточно вместительную книжку, на которой русскими словами было выгравировано слово «Библия».
Осаму мягко улыбнулся и перевернулся на живот, посмотрел исподлобья на Достоевского и произнес:
— Люблю слушать сказки на ночь. — Фёдор нахмурился, смотря на парня каким-то обозленным взглядом, но затем спокойно выдохнул, открывая с хрустом книгу.
— Тогда слушай. В начале сотворил Бог небо и землю…
Земля пропиталась кровью, огонь в домах и плачущие дети сбивали с толку. Военные орали, вставая один на один со своими земляками, поднимая факела и копья. В центре сего несчастия был человек, страстно жаждущий утолить свое одиночество, желающий изменений в государстве, в родине своей. В шлеме своем Дадзаю было душно, парень пронзил копьем в своей руке чужое сердце, ещё удар, ещё раз. Человек упал замертво. Его замученные глаза, полные слез и ненависти напомнили ему свои же. После стольких разговоров с Достоевским, он начал чувствовать себя живым, испытывать горечь сожаления от содеянного, по-настоящему жалеть людей.
— И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их…
Бог любит всех и каждого, он в каждой жизни, каждой клеточке, до самой смерти… И внезапно Дадзай поймал себя на мысли, что желает, чтобы умерший на его руках человек попал в райское место. Постепенно, с каждым взмахом его руки, с каждым своим ранением и вздохом, он приближался к фигуре, которая стояла в центре площади, в центре всего мира. По крайней мере — его. Этот силуэт повернулся к Осаму, который был весь в крови.
— Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?…
Жуткий запах железа ударял в нос, его кровь стекала с головы, чужая кровь смешивалась с собственной на теле, руки изрезаны в самых ужасающих схватках, грудь тревожно вздымалась от наплывшей нагрузки на тело, но парень старался держать рассудок в здравии.
— Осаму… — заботливым и в то же время тоскливым взглядом посмотрел на него брюнет, — Мне правда жаль.
Вокруг них полыхал огонь, военные кричали своему командиру «Убей! Убей предателя!», но руки его не слушались. Его взгляд метался из стороны в сторону; впервые пред его копьем встал человек, которого он в жизни бы не убил. Он дал ему смысл, дал ему шанс понять себя, прочитал его от корки до корки. Однако и он же устроил бунт, погрузив обыденную, пусть не самую лучшую, но жизнь в сущий ад наяву. Мысли путались, в глазах двоились эти яркие пурпурные зрачки, под давлением солдат, уже явно воспевающих о смерти восставшего. Осаму резко выдвинул свое копье. Лезвие разрезало с характерным звуком плоть, добралось до самого сердца, он чувствовал рукоятью, как то издавало последний пульс, слезы, первые слезы за последние несколько лет, образовались на высохших годами глазах. Фёдор улыбнулся, мягко, почти что нежно.
— Родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их.
Тело его упало замертво, на лице застыла та самая улыбка. Шум вокруг стал незначимым, люди радостно кричали, подавив восстание, гражданские выходили из окопов, из углов, и только Осаму Дадзай, командир армии, стоял, как вкопанный, истекающий в чужой крови, он смотрел на труп так невинно, по-детски, словно ребенок, увидевший впервые смерть. Ему чудился голос Достоевского, тихий, начитывающий Библию.
Он не верил в Бога. До встречи с Достоевским. Он стал ему собственным Богом, ради которого стоило жить, сражаться, идти дальше. Ныне его свет погас, и ничего больше не заботит сердце — пустота, ушедшая когда-то, вернулась, стала больше, глубже, удушающе притягивающей. Нет ему места в Раю, нет ему места в Аду. Бога нет, теперь нет.
Ради чего же все эти битвы, ради чего река течет? Из-за чего люди любят, из-за чего они скорбят? Парень шел ордой великой, назад, во дворец царя. И на заре кровавой, в тени Солнца и Луны, он увидел силуэт…