Асимптота их любви
Япония очень красива, приятна и несколько родна как для Дадзая, так и для Достоевского в какой-то степени. Все же, прожив достаточно долго здесь, он привык к ее невероятным пейзажам и культуре, с уважением относясь к ней. Так или иначе, «в гостях хорошо, а дома лучше», поэтому Фёдор решил навестить свой родной город и пару родственников, как бы тому не хотелось. А Осаму долго уговаривать не пришлось, он сам был не прочь познакомиться поближе с культурой, в которой вырос его близкий человек. На самом деле, к их отношениям они шли долго и трудно. Признать вслух свои чувства или «да, мы встречаемся» было чем-то невозможным для них обоих. Особенно для Федора. Несмотря на все фразы «Да ты бездушный! Сердца у тебя нет!», несмотря на все упреки, что он вовсе не умеет любить, на все его попытки принять в своей душе милых и скромных девушек, сердце у него было; холодное, но, черт возьми, живое, и способное быть теплее самых далеких звезд и лишь для одного человека. И это было настолько неправильно, что возвращаться на свою родину было равносильно скольжению по тонкому льду, особенно — встреча с родственниками. Хотя у этих двоих и был простой план по типу «это просто друг, мы познакомились в Японии..», хотелось приятно провести время вдвоем, поэтому придется при посторонних постоянно задаваться вопросом «А так поступают друзья?».
— Ты все понял? — подает голос Достоевский и, выходя из такси, он придержал дверь для своего спутника.
— Да-да, никаких комплиментов, прикосновений и флирта, я помню, — вздохнув, Осаму вышел из машины, — Тогда зачем мы вообще к ним в гости идем? Оставались бы в отеле. Я не так представлял свой первый отпуск с возлюбленным.
— Мне очень приятно, что ты волнуешься за наш отдых вместе, но мы всего лишь на неделю к ним, а после сможем отдохнуть уже вдвоем, — даже для Фёдора не было объяснения, зачем они приехали сюда, почему он не мог просто порвать связь со всеми родственниками и жить спокойно? — Но тебе стоит познакомиться с моей родней. Тут так принято.
— А ещё из-за таких ваших устоев, — он поднял вверх руки и показал жестом кавычки, — ты около года после взаимного признания корил себя за собственные чувства, мы даже по психотерапевтам ходили. Или у тебя диссоциативная амнезия? — Парень выглядел слегка раздраженным. Достоевский лишь вздохнул, а затем, быстро оглянувшись по сторонам, мягко поцеловал Дадзая в щеку.
— Я помню, — он отстранился и улыбнулся, — Но ведь сейчас все хорошо, не так ли, ‘Саму?
Мягкая форма имени успокоила парня, он закрыл глаза и вздохнул. Он огляделся.
— Веди давай, не терпится посмотреть, кто тебя такого красивого воспитал, — сказал шатен и взял за ручку свой небольшой чемодан. Но вдруг ощутил на себе хмурый взгляд, — Ой да ну тебя, тут же никого нет рядом. Ты буквально пару секунд назад меня поцеловал.
— Вытворишь такое при них — задушу.
— Ты ведь знаешь, что мне это понравится. — Дадзай ухмыльнулся.
Вздох. И как только Достоевский собрался с ним навестить свою родню? Но именно эта острая черта в Дадзае его в начале их знакомства так его и завлекла.
В целом, родня Достоевского радушно приняла иностранного гостя в их доме. Правда, из родственников у него была только мать и тетя с дядей по отцовской линии, которые приехали погостить у матери и увидеться с выросшим Федором, так что людей было не особо много. А комнат в семейной квартире было достаточно, чтобы они не теснились все в одном месте, потому хоть какой-то, но комфорт присутствовал. Все это время они гуляли возле достопримечательностей, фотографировались и разговаривали. Надо сказать, что за некоторое время до отъезда в Петербург, Дадзай основательно подошел к этому делу, изучив немного язык, обычаи и так далее. Поэтому общение с родственниками Федора было не таким уж и сложным.
— Людомиру… — еле как произносит по слогам шатен, щуря глаза и пытаясь как-то повернуть свой язык в правильном направлении.
— Нет-нет, Дадзай, Люд-ми-ла. Людмила Филлиповна. Но можешь звать просто тетя Люда, если тебе будет удобнее… — женщина, несколько смущенная такими обстоятельствами, обращалась с ним как с ребенком, что Осаму не очень нравилось. Хотя, так происходит со всеми иностранцами, ведь они, точно дети, не понимают обычной речи, а если и понимают, то выговорить нужные литеры и слоги довольно-таки сложно, как никак, японский язык очень отличается и произношением, и написанием. С последним ещё не так трудно, а вот произношение… как уж тут выговоришь то, чего не произносил с рождения?
— А вы… Арукади… Сутепанович! — Он улыбнулся, поняв, что в этот раз вышло очень даже похоже. После же услышал басистый смех мужчины и недоуменно посмотрел на него. Он был достаточно высоким, одет был в серую теплую кофту и темные брюки, полноват. Пивное пузо натягивало и без того изрядно поношенную кофту, чуть открывая низ живота. Виднелась небольшая щетина на месте, где должна быть борода, а на переносице лежали квадратной формы очки. В целом, человеком он казался позитивным, как и его супруга, рыжеватая женщина, так же слегка полновата, но назвать толстой её было нельзя, на ней было платье с цветочками, которое больше походило на домашнее. Оба с юмором и они тепло относились к гостю.
Тихий смех женщины справа заставил Осаму перевести взгляд на нее. Брюнетка с длинными волосами, собранными в пучок, стояла, сложив руки у груди и все это время молча наблюдала за веселой сценой, ее серое платье тянулось до пола, а длинные рукава немного доставали запястья, прикрывая их. Мария Федоровна выглядела достаточно худо, но не болезненно, Дадзай даже приметил, что, кажется, у них это семейное.
— А как меня зовут, Дадзай… кун? — ласковый голос женщины немного сменил тона на последнем слове. Все же, было ей странным такие «приставки» в японской традиции, но Мария была женщиной очень вежливой, отчего и решилась назвать его так, как называл своего друга Фёдор. Дадзай на это только улыбнулся и сказал в ответ:
— Мари-а… Федорувна, — имя Федора он произносил часто, так что с этим проблем практически не возникло, но привычки из японского все еще достаточно странно звучали в русском. Женщина улыбнулась.
В этот момент на кухню зашел Фёдор и, сказав, что они оба устали с дороги и им стоит отдохнуть, увел парня к себе в комнату. Разумеется, что никто из его родственников не был против, пусть и хотели ещё поболтать с иностранным гостем, все же, не каждый день повстречаешь человека из совершенно другой культуры.
Зайдя в комнату, Достоевский закрыл за собой дверь и вздохнул.
— Они бывают надоедливы, но в целом добрые, так что… — начал разговор на уже родном языке для парня Фёдор.
— Есть такое в них. Если бы не ты, клянусь, они бы меня до смерти заговорили. — Осаму вздохнул и лег на кровать, начав разглядывать потолок. Он невероятно устал за этот день, особенно пытаться говорить что-то на русском и поддерживать беседу. Они с родственниками Достоевского разговаривали практически полдня. Федору легче, он понимает их язык и в целом часто уходил к себе в комнату, да и на него внимания особого не обращали, не то, что Осаму.
За время пребывания в отеле они успели пару раз прогуляться в центре, посетить Невский, анатомический Эрмитаж и многое другое. Все не обойдешь, но Дадзай во время прогулки по улице, что была достаточно далеко от центра, заметил одну интересную постройку…
— Скучно тут, — бросил Дадзай. — Когда мы вдвоем как обычно проводим время, люди на нас странно смотрят. Неприятное чувство.
— Привыкай, — спокойно сказал Достоевский, вздохнув и сев на кровать возле лежащего Дадзая, — тут всегда так. Гомофобная страна, что уж тут поделаешь.
На это Осаму решил промолчать. Парень привстал и сел на расстоянии раскрытой ладони от Достоевского и повернул лицо к нему, ухмыляясь.
— Погуляем по городу ночью? — вдруг сказал тот.
— Дадзай, что ты несё… — хотел было что-то добавить Достоевский, но тут задумался, глянув на потолок, что секунду назад разглядывал Осаму. Это и правда было бы хорошей идеей, ведь ночью людей мало, полиция наверняка их проедет: ей есть дело только до хулиганов, а ночью город невероятно красив, поэтому… — А хотя да, ты прав. Можно и погулять.
Парень улыбнулся и посмотрел на часы. Десять вечера. Подождать пару часиков и выйти на улицу не было проблемой, ведь он уже давно не маленький мальчик, чтобы мать ему что-то запрещала.
— Быстро ты согласился. — удивленно сказал Осаму.
— Ну потому что и правда скучно как-то. Одно и то же каждый день, никакого интереса.
— Не переживай, со мной не соскучишься. — шатен приблизился к шее Достоевского и укусил. В ответ же тот зашипел, чувствуя все так, будто тысячи маленьких иголок тотчас впились в кожу, Осаму же втянул губами бледную кожу, после отпустил и посмотрел на свою маленькую бордовую шалость.
— Ну и зачем ты это сделал? — то ли раздраженно, то ли недоуменно спросил Достоевский, закрывая эту красоту воротом белой рубашки. Честно признаться, Дадзай ставил тому засосы лишь из некоторой вредности, ну и собственного желания тактильности, что с другими людьми ему явно не свойственно.
— Для удовлетворения эстетического чувства прекрасного. Алый на белоснежном фоне, как кровь на снегу.
На это Фёдор лишь усмехнулся. И такая черта Осаму его привлекала — поэтичность. Не многие могут похвастаться умением красиво подбирать метафоры, эпитеты, сравнения… В этом было что-то свое прекрасное.
Проболтав вдвоем некоторое время, они дождались момента, чтобы выскользнуть из квартиры и направиться гулять по ночному городу. Санкт-Петербург ночью и правда был красив, а луна, что освещала улицы не хуже фонарей, была неполной, но все такой же чарующе прекрасной. Архитектура действительно была потрясающей и это можно заметить не только на нудных экскурсиях по достопримечательностям, но и в антураже жилых домов, зданий. Фрески, что были сделаны по мотивам Греции и Рима, отсылки на французскую резьбу… Это и правда вызывало чувство восхищения. Особенно интересно гулять по историческому центру, когда имеешь огромный запас знаний в голове и можешь буквально за секунду понять, что за отсылки сокрыты в стенах обычного жилого дома или определить эпоху и стиль того или иного здания. Пока они гуляли, Осаму даже придумал ещё одну игру: кто назовет больше фактов о каком-либо сооружении — выиграет. Вот только всегда победа оставалась ничейной, ведь Фёдор и Осаму называли абсолютно все факты, которые только можно было увидеть и знать.
— Как же тебе повезло родиться здесь. Теперь я понимаю, почему ты такой, — легко произносит Осаму, осматривая здания. В ночном свете они заиграли новыми красками.
— Япония тоже не менее прекрасна. Как я не видел красоты Петербурга до переезда в другую страну, так и ты не можешь найти в повседневных вещах свою прелесть.
— Исключение из правила, — хмыкнул тот и, чуть помедлив, добавил, — погоди… какой это «такой»?
— Чарующий. — легко выдал это Осаму, как ни в чем не бывало пошагав дальше. Пусть на это Достоевский и промолчал, но все же незаметно улыбнулся. Они редко говорили друг другу комплименты, намного больший смысл имели действия, их игры, попытки обнажить перед друг другом души без слов, но сейчас это казалось даже более интимным, чем его обычные нелепые подкаты, которые Осаму вычитывал в интернете и в шутку присылал Федору.
И… шатен явно его куда-то вел. Было странно ощущение, что он идет к определенному месту, но пока что Достоевский не мог и догадаться, что на уме у шатена. В самом деле, это самое приятное — не знать, что выдаст оппонент в следующее мгновение.
Тут Осаму резко скрылся за углом и ушел в какой-то проулок, который был полностью погружен в непроглядную тьму и даже луна, что сияет как никогда ярко, не смогла осветить его целиком. Фёдор услышал поспешно уходящие шаги и тут же вошел в эту темноту. Он не раз про себя подмечал, что куда Осаму бы ни пошел, Достоевский пойдет за ним, даже на смерть. Пройдя дальше по этой небольшой улице, Фёдор не увидел другого поворота, кроме как направо и без раздумий решил именно туда и пойти. Как только он прошел пару обветшалых от сырости и старости стен, на которых были написаны подростковыми руками самые разные подписи и рисунки, которые он часто встречал на детских площадках или заброшках, перед ним открылся вид на старенькое здание. Едва ли это здание можно было назвать рабочим: стены с давно изношенной белой краской были сделаны из кирпича, на крыше иссиня-черным светом переливались в лунном свете её черепицы, образуя пять куполов с крестами, но на одном из них, что был по середине, красовался крест немного больше. Тут Достоевский понял, куда привел его Дадзай. Знакомое до боли в груди строение: округленные стенки, что были больше похожи на большие колонны, при этом контрастно совмещенные с прямыми углами по бокам, небольшие, но высоко располагающиеся окна, смотрели, точно серафимы спускались с самих небес. Вот только небо заволокло черными тучами, а ангелы давно уж как не летают.
Ступая на скрипящую ступеньку лестницы, что вела ко входу в церковь, Фёдор подметил, что она все же может быть вполне рабочей, ведь они с матерью часто ходили в такие полузаброшенные церкви, когда тот был совсем ещё юнцом. Старая тяжелая дверь скрипнула вслед за ступенью под ногой Федора, когда тот её слегка подтолкнул, чтобы та открыла ему проход в очередную темень. В здании было достаточно прохладно и парень поежился, но тут он услышал тихий смешок откуда-то слева и тут же пошел туда.
— Выходи, я ничего не вижу. — тихо-тихо, полушепотом сказал тот.
— Найди меня! — эхом разнесся ответ шатена, а после послышался томный, будто бы уставший вздох из уст Федора. Парень прищурился. Он бывал в таких церквях, отчего и знает их строение и, зная уже непосредственно самого Дадзая Осаму, Фёдор предположил, куда бы тот мог направиться: в одну из небольших комнат подобных церквей, тут уж либо ризница, либо комната пономаря, которая так и звалась, образованная от его титула, пономарка. Эхо раздалось, казалось бы, отовсюду, ударяясь о стенки пустоватого здания, однако парень подметил, что, все же, звук был слышнее с правой части, так что он направился туда. Надо бы подметить, что Достоевский действительно неплохо ориентировался в этом пространстве, все же, тот факт, что он ходил сюда с раннего детства, хоть чем-то да помог. Найдя подходящую дверь, он сначала прислушался к оглушительной тишине, которая резала слух. За дверью послышался едва уловимый шорох, после которого Фёдор тут же подумал: «Попался».
Как только Достоевский приоткрыл дверь со скрипом и зашел в небольшое и темное помещение, его схватили за запястья и прижали к стене.
— Что ты творишь? — зашипел тот на парня, нахмурившись. Было ничего не видно, лишь тусклая полоска лунного света, пробивающаяся сквозь щель в старой стене каморки была отброшена на холодный деревянный пол.
— Тс-с, — послышался звук со стороны шатена. Осаму принялся целовать Достоевского, щеки, шея, холодная кожа так приятно ощущалась на горячих губах, он спустился поцелуями ниже, к ключицам, не задерживаясь на одном месте, а Федор расплылся в полуулыбке, закрыв глаза. Затем Достоевский почувствовал, как рука парня расстегнула молнию его брюк. Парень распахнул глаза и уставился в непроглядную тьму, в которой должен был находится шатен. В этот момент Дадзай уже приспустил резинку трусов, обхватив цепкими пальчиками уже напряженный член. Этот парень… Черт, он сводит его с ума. Если это искушение дьявола, наваждение, шептаемое ему на ухо, то он безоговорочно поддастся на сей неописуемый грех, ведь Дадзай, как ни крути, являлся единственным человеком, который его понимает, иногда это бесило: он знает все твои слабые стороны, все твои мысли, читает между строк, раздевает до гола, обнажая черную душу, коли она вообще существует, при этом все оставаясь таким же невообразимым и прекрасным, точно звезды в ночной мгле. Осаму начал двигать рукой то вверх, то вниз, иногда то останавливаясь, то ускоряя темп. Послышалось протяжное мычание.
— Осаму… — Фёдор зажал себе рот рукой, рвано выдыхая через нос. Ловкие движения Осаму заставляли мысли путаться, но был страх, что кто-то да есть в этой, казалось бы, пустующей церкви, пусть от него становилось ещё жарче, ведь запретный плод так желаем, сок сочится по нему, искушение, на которое нельзя не пойти. Глаза уже привыкли к темноте, чтобы разглядеть азартный взгляд Дадзая. Его безумно красивые длинные пальцы скользили по стволу, а действия оставались такими же непредсказуемы, как, в прочем, и всегда: как только Федору казалось, что вот-вот все закончится, Осаму не ускорялся, а напротив — вел медленнее, томнее, невыносимее. Фёдор начал медленно сползать по стене, к которой припал спиной, а Осаму вслед за ним присел на корточки. Достоевский закрыл глаза и поднял голову к верху.
— За что мне такое наказание… — с усмешкой произнес Фёдор, прищуриваясь и улыбаясь, глядя на Дадзая.
— Не ври, что тебе не нравится. Ты же знаешь, что я знаю… — начал было тот, но его перебили.
— Что ты знаешь, что я знаю. Эта цепочка слов… — он помедлил, сомкнув губы, чтобы не дать стону вырваться из груди, а после продолжил, — уже изрядно надоела.
Осаму на это лишь хмыкнул. Тут Достоевскому, кажется, надоело и теперь уже Дадзай мог видеть в его глазах тот самый озорной огонек. На самом деле, в глаза Достоевского можно было смотреть бесконечно. Прекрасны, переливающиеся будто сотни аметистов, изящны и, в то же время, таящие в себе непостижимые тайны, которые Осаму хотелось разгадать во что бы то ни стало. Фёдор же наклонился ближе к уху шатена и прошептал, тихо и ласково, поглаживая по спине:
— Ты такой хорошенький у меня… такой красивый… — Фёдор знал его слабые места. Точно так же и Осаму знал о слабых местах своего партнера. Удовольствие, в их понимании, всегда заключается не сколько в телесных ублажениях, сколько в насильном проникновении в самую душу, в сердце, в голову, в слиянии и симбиозе их существования — вот истинное блаженство: найти зеркальную половинку себя, что столь же гениальна и азартна, чтобы пойти на подобные игры, раскрыть те черты твоего характера, о которых ты в корне не подозревал. Послышалось мычание уже со стороны Дадзая.
— Ты ведь такой умный, можешь сравниться в этом со мной, мне так с тобой повезло… — он чуть помедлил и, приблизившись, ещё тише прошептал, обжигая теплом своего дыхания раковину уха шатена, — очень милый… ‘Саму.
Дадзай ослабил хватку из-за тянущего вниз живота, он, поджав губы, отвел взгляд. Эта россыпь из комплиментов со стороны Федора, которые он проговаривал таким нежным, словно бархат, голосом, как Чеширский кот или демон, искушая пойти на грех, лилась, как теплый, приятный дождь, проникала мокро в самое нутро и что-то задевало. Фёдор, воспользовавшись моментом, мягко толкнул того рукой, и Осаму лег на прохладный пол, его благоверный тут же склонился, нависая над ним, все еще с расстегнутыми брюками, с вставшим членом, на котором пару секунд назад были прелестные руки Дадзая, черные волосы свисали, маячили, гипнотизируя ещё больше. Они встретились взглядами.
— Использовать мои слабости — нечестно. — хмурясь, сказал шатен. — И вообще, я первый это все начал, так что… а…
Достоевский времени не терял, его столь же худые, прекрасные руки, спустились к паху шатена, где уже прощупывался напряженный бугорок. Он быстро расстегнул молнию на светлых брюках Дадзая, прикасаясь уже сквозь ткань синих трусов.
— Ну, — произнес Фёдор, — ты начал, а я закончу.
Улыбнувшись, он приблизился лицом к Осаму, целуя того в губы, в щеки, шею, оглаживая свободной рукой плечи и талию шатена, так нарочито нежно, словно самую дорогую и хрупкую вещь в этом мире. И Дадзай не сопротивлялся этому резкому доминированию со стороны Достоевского, напротив, ожидал, ему было безумно интересно, что же будет дальше? Как повернутся эти события? И даже продумал то, что будет в той или иной расстановке. Но и был уверен, что в голове его парня точно такая же цепочка событий и просчет вероятностей.
Достоевский залез в карман брюк Дадзая и нащупал там небольшой бутыль, повертев его в руках на лунном свету, Федор узрел переливание прозрачной жидкости внутри. Смазка.
— Вижу, ты подготовился. — хмыкнул тот. — И ничего больше не взял?
— Разумеется. Какой это отпуск без плотских утех? Только мы должны были быть в несколько иной позиции. — усмехаясь собственному провалу, произнес Осаму, а затем добавил, отвечая на последний вопрос,— Больше ничего.
— Не думаю, что это поражение, Дадзай-кун, — он обратно наклонился к Осаму, обжигая хладным дыханием и запахом ванили его шею. Фёдор одной рукой упирался в пол, а второй медленно спустился к паху шатена, уже приспуская непосредственно сами брюки и трусы. Дадзай попытался встать, но его действие пресекли резким укусом в шею, отчего тот шумно выдохнул, опираясь головой обратно на пол и больно ударяясь затылком о древесину. Достоевский полноценно уселся между ног Дадзая, освобождая левую руку, открыл бутылек и обильно смазал два пальца в холодном геле из него. Осаму же невольно гладил укушенное место на шее, недовольно смотря на Федора.
— Нет, это удовлетворение эстетического чувства, — послышался смешок. Они разговаривали в основном шепотом даже несмотря на то, что церковь была открыта ночью и вполне вероятно — заброшена, ведь понимали: по крайней мере, с улицы можно будет их услышать.
Фёдор аккуратно ввел один палец в Осаму, чувствуя жар изнутри, шатен, закрыв глаза, выдохнул приятному чувству прохлады, заполнения внутри себя, пальцы на ногах невольно поджались, Достоевский тихо смотрел на свое драгоценное сокровище, внутри него чувства, такие живые и яркие, разгорались с новой силой. Дадзай был для него всем, он будет готов ради него на всё, бросить семью, жену, всех своих детей только ради того, чтобы вновь заглянуть в эти карие, с отблеском алого, глаза. Фёдор ненадолго вытащил палец, а затем к нему не спеша присоединился второй, входя, растягивая юношу; Осаму рвано выдохнул. Они давно не занимались сексом, так что ни Дадзай, ни Фёдор, не были в этом плане подготовлены, и, разумеется, следовало бы делать все как можно аккуратно. Пальцы внутри шатена начали двигаться, а Достоевский, нащупав уже знакомый бугорок, легонько на него надавил. До его ушей донесся прелестный стон партнера, отчего тот расплылся в ещё большей улыбке. Лицо Дадзая покрылось небольшим румянцем, голова запрокинута на полу.
— Наклонись… пожалуйста, — произнес на выдохе шатен. Фёдор без всяких раздумий с улыбкой на лице наклонился, ожидая поцелуй или обвитых вокруг его шеи рук, но вместо этого Осаму его перевернул резким движением на спину, теперь уже нависая над Достоевским, — Ты делаешь все слишком медленно, Фёдор. Не нужно же быть таким осторожным, я не хрупкая ваза из Эрмитажа.
После этих слов, парень сам мягко направил член Достоевского вертикально, пристроив к своему входу. Такие действия Дадзая были явно в его духе, но каждый раз Фёдор поражался ему все больше и больше.
— Но ты столь же ценен… М-м… — фраза Достоевского оборвалась на мычании: член его уже постепенно входил в Осаму, сам же Дадзай, сведя напряженно брови, улыбнулся и посмотрел Достоевскому прямо в его прелестные глаза. Фёдор продолжил оборвавшуюся фразу, — Может, даже ценнее.
Осаму спустился, медленно, словно дразня в очередной раз, головка вошла, растягивая парня, он задержал дыхание на пару секунд. Фёдор почувствовал, как его член обхватывает нечто горячее, узкое, такое родное и безумно приятное чувство охватило с головой, унося в омут забвения о всем, чем только можно. Он стиснул зубы, чтобы не застонать в голос, зажмурил глаза, спокойно выдохнул и вновь взглянул на лицо Осаму, раскрасневшееся, горячее, влажное местами. Руки Достоевского машинально хотели уже было лечь на излюбленное место — талию шатена, однако они быстро были обхвачены чужими кистями и пригвозждены к деревянному полу. Фёдор цокнул.
— Черт… — выдохнул Осаму, насаживаясь полностью, до самого основания. Ощущение заполненности, поза, в которой так легко дотянуться до того самого сплетения нервов внутри — это все вскружило голову вопиющим образом так, что парень откинул голову в удовольствии. Он начал двигаться вверх и вниз, посмотрев на Достоевского, лицо которого было покрыто еле проглядывающимся в темноте румянцем. Само осознание того, чем они занимаются в месте, в котором он юнцом ходил каяться за грехи, отчего-то давало вместо отвращения еще большее желание. Фёдор посмотрел на лицо Осаму, который тяжело дышал, двигаясь бедрами, он прикусывал губу, пытался не отводить взгляд, его кисти рук сжимались вокруг рук Достоевского с ещё большей силой.
— Ты… — начал Фёдор, но Осаму прервал его слова, насадившись ещё глубже, вызывая у парня гортанный, такой желанный стон. Это было достаточно громко, и звук этот пронеся под потолком, отталкиваясь от старых стен здания, входил через щель двери в основной зал. Их тяжелые вздохи смешались воедино, хлюпающие звуки разрезали уже подавившуюся тишину, было жарко, но так приятно и хорошо.
Дадзай остановился, его ноги слегка дрожали от напряжения, хватка рук все слабела.
— Нужно… добавить ещё немного смазки. — он уже хотел было потянуться за флакончиком дрожащими руками, как послышались шаги за дверью.
— Кто здесь?! — услышали парни басистый голос с хрипотцой, явно после сна. Кажется, охранник и, кажется, церковь эта была отнюдь не заброшенной. Осаму, как испуганный уличный кот, которого только что поймали за воровством из холодильника, прижался ближе к земле, к Федору, и уставился на дверь.
Достоевский тут же воспользовался ситуацией, ухмыльнувшись, и перевернул шатена спиной к полу, немного сменив лишь их положение, придвинувшись ближе к стене возле небольшого ящика, за которым в темноте их будет не видно. Затем повернул его животом вниз, ловко взял смазку из рук Дадзая, открыл крышку и вылил оставшуюся часть на свой член и пульсирующее кольцо мышц своего парня.
— Что ты… делаешь? — сказал шатен самым тихим образом, что только мог, раздраженно.
— Тссс, — протянул тот уж больно-таки по-змеиному, — сам ведь хотел. Или струсил?
Струсил? Что он несет, их же могут поймать… Да, верно, их могут поймать, однако, неужто в этом нет своей прелести, азарта? Фёдор устроился поудобнее, чуть приподняв бедра парня мягким движением по бедрам, приставил член обратно. Первый толчок был по самое основание и попал точно по сплетению нервов, Осаму томно простонал, но тут же закрыл себе рот рукой, глаза сомкнулись в напряжении. Он часто в их интимной жизни был намного и намного громче Достоевского, что, по началу, его безумно смущало, теперь же — забавляло, что его эта особенность обернулась ему боком. Однако никаких толчков затем не последовало, Достоевский прислушивался к шагам сонного, старого, уставшего охранника, пока Дадзай практически сам пытался толкаться бедрами назад.
— А ты нетерпеливый… — склонившись над ухом юноши и схвативши его за волосы, произнес Фёдор, — такой непослушный ты у меня, ‘Саму, так хочется меня внутри?
От одних только этих слов Дадзай мог уже кончить, он сжался, пытаясь скрыться от этого проницательного взгляда, что в такие моменты его ужасно выводили из себя. Неужели Достоевскому так нравится смотреть на его слабость? Хотя, даже в этом плане они похоже. Ведь Дадзай никогда не отказывал себе в том, чтобы заставлять в постели умолять Федора о большем. И, кажется, сегодня очередь Достоевского отыгрываться на нем. Шаркающие шаги приблизились к двери, за которой находились парни, остановились, словно хищник, выискивающий свою дабычу, наконец нашел зацепку.
— Тихо… — произнес Фёдор, проталкиваясь глубже. И Осаму молчал, не издавал ни звука. Его широко раскрытые глаза зажмурились с новой силой, смазка, стекающая по бедрам, рука, все ещё закрывающая рот в свете лунном из окна, этот его страх быть пойманным выглядели просто превосходно, — молодец… умничка. Ты так хорошо меня принимаешь.
Осаму тихо простонал в руку, его слабостью были комплименты, грязные слова, сказанные любимым человеком горячим шепотом на ухо. Достоевский почувствовал, как сжался Осаму вокруг его члена, от страха ли, от жажды большего ли — ему это нравилось, он продолжал толкаться внутрь, грубо, глубоко, выбивая все большие и шумные вздохи из Дадзая.
Дверь скрипнула. Охранник открыл её не до конца, лишь на пару сантиметров, полоска света от его фонаря на телефоне скользнула по полу, по стенам, по ящику, за которым они прятались. Фёдор, останавливаясь, вжался в Осаму, прижимая его к полу, накрывая всем своим телом, чтобы их не было видно. Он чувствовал, как под ним дрожит чужое тело, как бешено колотится дорогое ему сердце, видел, как пальцы Осаму вцепились в пол до беления косточек.
— Кто здесь? — сказал мужчина. — Я все слышал, выходи. — пытался говорить он грозным тоном.
Тишина. Они старались не дышать, не издавать ни звука, только два сердца, стучащих в унисон; и тепло, и влага, и член Фёдора, всё ещё глубоко внутри. Он чувствовал, как смазка вытекает из Осаму, стекает по его ягодицам.
Послышался вздох со стороны двери, её скрип и отдаляющиеся шаги.
— Послышалось… — произнес охранник, отдаляясь, продолжая бормотать что-то под нос, даже скорее ворчать.
Федор ещё долгое время не двигался, где-то с минуту или две, дабы убедиться, что человек, чуть не увидевший их, ушел. Он открыл глаза через какое-то время, посмотрел на парня под собой, все ещё дрожащего, прикрывавшего рот рукой. Достоевский наконец-то толкнулся, резко и глубоко, Осаму тут же громко простонал, ослабляя руку на лице, но затем ещё сильнее зажал рот. Фёдор вновь взял того за волосы и, притянув, прошептал на ухо:
— Тише, Дадзай-кун. Ты же не хочешь вновь привлечь его внимание? — продолжая толкаться, тяжело дыша, говорил, словно мурлыча, тот. — И расслабься.
— Легко говорить, сложнее… а-ах! — тихо простонал парень, откинув голову назад, когда с очередным глубоким толчком Фёдор попал в чувствительную точку, он выгнулся, точно кошка после сна, подставляя бедра еще ближе к Достоевскому. — Быстрее… — хриплым голосом произнес тот, ноги стали ватными, расходились ещё больше в стороны, член Осаму сочился белой жидкостью, в животе — невероятные чувства. Фёдор тут же ускорился, молча выполняя просьбу, он быстро дышал и был уже на грани, начали слышаться тихие влажные шлепки. Достоевский протянул руку вниз от живота Дадзая до твердого до изнеможения члена, нежно прильнул к нему пальцами, погладил шелковистую головку и провел вниз, получая в ответ еще большие стоны, заглушаемые преградой в виде руки, он чувствовал, как в руках пульсирует тепло смешанное с напряжением. Осаму прикусил язык, закрылся лицом в своих руках, ощущая, как ему становится невыносимо жарко, но в той же степени и приятно, легко от столь желанного прикосновения к его собственному члену.
— Осаму… — простонал Достоевский его имя, делая последние быстрые, грубые толчки и движения руками, Дадзай мелко дрожал от наслаждения, от этого бархатного голоса Фёдора, пытался не стонать и не мычать, жмуря глаза до белых звездочек в темноте, последние движения бедрами, гортанный стон. Достоевский был уже на грани и чувствовал, точнее, лучше сказать — знал, что Дадзай тоже. Он ускорился, слыша хриплые вздохи Осаму, в голове которого смешались всевозможные мысли о том, что их могут найти, ему стало будто бы все равно на это, главное сейчас — закончить наконец. Фёдор сделал пару последних толчков до самого основания и кончил глубоко внутрь Осаму, который в этот же момент напрягся, кончая вместе с ним. Шатен почувствовал, как внутри него разливается теплая жидкость, как его собственный член наконец получает разрядку, его охватывает чувство удовольствия, ноги и руки стали дрожать ещё сильнее от наступившего оргазма.
Достоевский вышел из шатена, без сил падая рядом с ним, он пытался отдышаться, голова немного кружилась, точно после карусели, он лежал без всякого желания вставать. Осаму повернулся на спину, приложив тыльную сторону ладони к вспотевшему лбу. И улыбнулся.
— Надо было брать презерватив, — сказал как ни в чем не бывало шепотом парень. Достоевский на это ничего не ответил, все еще не отдышавшийся, он лежал на полу и смотрел на Осаму немигающим, слегка прищуренным взглядом.
— В следующий раз — обязательно, — наконец выдал тот, улыбнувшись в ответ.
— Вот уж нет, спасибо, — признался Фёдор.
— Я тебе не нравлюсь? Плохо стонал? — скорчивши грустное лицо, Дадзай привстал, опираясь на локти.
— Не хочу повторять в таких местах. В остальном ты был прекрасен, впрочем, как и всегда, — утихомирив дыхание, Достоевский потянулся рукой к волосам парня, убирая за ухо слегка мокрую прядку от пота за ухо, — Тебе так больше идет.
— Комплименты мне от самого Федора Достоевского! Кажется, я сорвал джекпот.
Достоевский обречено вздохнул, и, привставши, сел на пол. И как он может после такого так спокойно шутить?
— Пойдём уже, пока охранник не понял, что это были не слуховые галлюцинации.
На это Дадзай лишь тихо посмеялся.
Их отношения не были эталоном, они вечно встревали в интересные ситуации и авантюры, следуя слепому желанию одолеть скуку, и у них это получалось. Санкт-Петербург — город архитектуры и, в первую очередь, истории, и они внесли в этот город свою, с одной стороны грязную, с другой — достаточно интересную. Раньше Достоевский даже не думал, что пойдёт на такое, особенно ради того, кто в сущности своей был ему врагом — по крайней мере, в прошлом, — особенно ради того, кто всегда не верил в Бога, плевал на все правила, кто притягивал к себе точно также, как и отталкивал, кто по своей самой сути ядовит. Но иногда какой-то яд и не хочется выводить вовсе, особенно если он дает тебе то, что ты так жаждешь.