Ещё партию?
Стук фигур на деревянной доске отчетливо раздавался в полутемной комнате, свет в которую проникал лишь от уличных фонарей из окон. Два силуэта в темноте сидели, играя в шахматы, один на диване, второй за стулом. Для них это был один из самых обычных вечеров после загруженного дня. Всегда они играли, всегда пытались развлечься. Когда надоедали шахматы, они либо меняли игру, либо меняли правила — все безумно просто.
Достоевский и Дадзай — враги. Но Фёдор и Осаму — нечто большее, немыслимое и запретное. Что же ещё делать, если вы должны быть врагами, но этот человек единственный, с которым ты чувствуешь себя живым? На улице из какого-то открытого окна доносился звук скрипки — неизвестный музыкант репетировал свое выступление, а на тусклом, заволоченном облаками небе играли лишь оттенки серого.
Новые правила: добавлять ещё один пункт в правила после каждого хода.
Согнутый указательный палец, прислонившийся к губам, был весь в мелких укусах от Достоевского. Он же сидел, улыбался так хитро и думал над следующим своим ходом, пока секунды на раздумывание не достигли цифры пять. Если не можешь обыграть своего оппонента — делай наиболее быстрые действия, чем он. Жертвуй фигуры, играй бездумно и непредсказуемо, только так можно выиграть у того, кто по силе равен твоему уму. Вот только Дадзай не глупый, понимает, почему его соперник так поступает, почему так расточительно отдает свои фигуры.
— Кони ходят только на черные клетки, — после передвижения фигуры сказал Фёдор. Немного заколебавшись от нововведения, Осаму подумал ещё секунд десять, и сделал свой ход.
— Король может ходить на две клетки, а не на одну, — отвечает он, смотря на таймер. У него осталось шестнадцать секунд, в то время как у противника — двадцать пять. Надо нагонять. Фёдор задумчиво хмыкает. Глаза побаливают от постоянной необходимости напрягаться, дабы разглядеть доску, а уж тем более разглядеть своего ненаглядного Осаму, который невероятно красив в полутьме с задумчивым выражением лица. Достоевский делает свой ход. Двадцать секунд.
— Королева умеет ходить как любая шахматная фигура, включая коня, — сказал тот, наблюдая за дальнейшим развитием мыслительного процесса оппонента.
Дадзай смотрит, уже собираясь двигать фигуру, протягивает руку, как вновь слышит голос, но уже произносимый полушепотом, на расстоянии вытянутой руки. Достоевский, наклонясь, с улыбкой Чеширского кота, словно мяукает ему, дразня, слова:
— Осаму… — парень замешкался и взглянул в лиловые радужки, смотрящие почти что гипнотически, — ты такой красивый, когда думаешь над ходом.
Дадзай вмиг глянул на доску. От комплимента он словно забыл, что только что хотел сделать, какую фигуру подвинуть, а время поджимало, оставалось всего 5 секунд. И в этот момент он взял совершенно не то, что планировал: подвинул слона на пару клеток. Щелчок. Время остановилось на четырех секундах. Он даже не успел сказать новый пункт в правилах, как хотел.
Фёдор вернулся в свою прежнюю сидящую позу и быстрым движением сделал ход. Восемнадцать секунд на его таймере и четыре на таймере Осаму. Был ясен исход этой игры, однако, если бы этот демон не решился на столь грязный метод победы, Дадзай непременно бы выиграл, ведь позиция у него была просто превосходной. Всего за пару ходов Фёдор получил огромное преимущество. Пока Осаму думал над ходом, часы начали противно пищать, объявляя об окончании их партии.
— На войне все средства хороши. — парировал улыбчивый Фёдор, отводя взгляд в окно. — Значит, я загадываю тебе желание. Проигрыш есть проигрыш, ты мог просто не обращать внимания на мои слова.
Осаму раздраженно фыркнул. Нельзя сказать, что ему не нравилось, однако проигрывать он очень уж не любил. Хотя, единственным человеком, которому проигрывал Дадзай, являлся как раз-таки Федор Достоевский.
— И какого же твое желание? — произнес он, скрестив руки у груди.
— Дай-ка подумать… — он приподнес руку к подбородку и с секунды две смотрел вверх, не издавая ни звука. — Встань передо мной на колени.
Дадзай посмотрел на него удивленно, а после улыбнулся — улыбка эта была скорее нервной, чем задорной, — исподлобья смотря на Федора. Этот демон был невероятно горделивым, он любил смотреть на страдания тех, кого обыграл — Осаму не исключение. Даже не то, чтобы исключение, он именно тот, кого Достоевский желает видеть униженным и оскорбленным, и Дадзай это прекрасно понимал.
— Что же, — произнес шатен, вставая со стула, — проигрыш — есть проигрыш, — повторил тот недавно сказанные слова Достоевского.
Он сделал всего два шага к дивану, за которым сидел его противник, и присел рядом, вставая на колени. Федор, видя Дадзая в такой позе, который по-прежнему ухмылялся с прищуренными глазами, от восхищения прикрыл рот рукой. Вторая же его ладонь опустилась на мягкие каштановые волосы, нежно проводя по голове.
— Как тебе не стыдно так просто подчиняться, — произнес Фёдор, убирая руку ото рта. Глаза его в свете холодных фонарей выглядели неописуемо прелестно. Руки холодны, как лед, глаза — бездонны, как океан. Цвет их не сравним ни с чем.
— Также, как и тебе, подчинять меня.
— Вот оно как. — произнес по слогам Достоевский, передразнивав, — и тебе нравится это?
— Быть в такой позиции, — голос его стал ниже, тише, властнее, — А? О-са-му…
Произнеся его имя по слогам, брюнет спустился рукой, что была на макушке пару секунд назад, к подбородку и слегка приподнял голову. Парень все также улыбался.
— Неужели тебе нравится чувствовать превосходство над кем-то? Ты так упиваешься моим проигрышем. — Дадзай проговорил это с малой долей раздраженности, но с большей — интереса, желания зайти дальше дозволенного.
— А язык у тебя все также подвешен, — с этими словами он провел большим пальцем по нижней губе шатена, заставляя того открыть рот, — Следующим моим желанием будет отрезать его тебе.
— Без него я буду не столь интересным для тебя, — сказал Осаму, а после укусил Федора за этот же палец.
Достоевский же на это ничего не ответил, только, ухмыльнувшись, наклонился и, приподняв подбородок Дадзая, накрыл его губы своими, неумело сминая теплую плоть. Укушенный палец болезненно пульсировал, но губы были горячими, к ним словно вновь вернулась давно утратившаяся жизнь. Языки их синхронно сплелись воедино, больше инициативы возникало от Осаму, что, несмотря на ситуацию, оставался таким же активным. Спустя несколько секунд они оторвались друг от друга с причмокивающим звуком.
— Утешительный приз? — спросил Осаму, вытирая тыльной стороной ладони свои губы.
— Можно и так сказать, — Фёдор лишь облизал свои губы и улыбнулся. — Ещё партию?