Картонная ёлка
Детские вихри в костюмах милейших снеговиков и эльз, брутальных спецназовцев, надменных снежных королев и добродушных дедов морозов, кружат вокруг меня утреннично-новогодней метелью. Острыми осколками разбившегося льда звенят их смех и крики «Раз! Два! Три! Ёлочка, гори!», царапая слух и одновременно притягивая внимание. Голодным зверем я вглядываюсь в них, ловлю каждым нервом, жадно глотаю их радость, но она талой снежной водой утекает сквозь пальцы, не задерживаясь. Подбрасываю обратно в этот водоворот и смотрю, как они превращаются в колокольчики на санях, увозящих не моё, а чужое, такое понятное, счастье. На краешках губ прорастает горький привкус зависти.
Слабый ветер сдувает со щёк блеск прошедших торжеств, и под ногами уже похрустывает холодный безвкусный попкорн снега. Я возвращаюсь домой. Там чёрной дырой, готовой поглотить любой свет, любой звук, ждёт давящая на барабанные перепонки тишина. На ковре с хитрыми извилинами психоделического рисунка — стол. Рядом — широкая не застеленная кровать и зрительское кресло, повёрнутое в сторону тихо шипящего вентилятором ноутбука. Над всем этим, подвешенная за скрепочный крючок, она — пришедшая из трясины шкафных недр, где теряется ещё больше, чем в космическом бездонном колодце. Я нырял туда в надежде отыскать лапистый пластик искусственного новогоднего дерева, и выудил лишь пожившую картонную ёлку — небольшую, цветастую, со сбежавшими из букваря литерами на пружинках, которые складываются в популярную сейчас надпись «С Новым годом!».
Её подбитая временем макушка смотрит вбок — раненый скальд, навсегда утративший возможность петь гимны былому величию потому как не помнит ни побед, ни даже боёв. Местами бумажное дерево выцвело и пожелтело, а углы обтрепались и стали похожи на края зачитанного письма. Она не требует даров, не подводит итогов и не страдает от неосуществлённых планов. Она просто есть — немой укор, неловкий привет из времени, когда я тоже был частью новогоднего чуда и умел искренне радоваться без завиды чужому празднику и тем, кто без остатка способен впустить в себя гирляндный свет зимней поры. Наверное, это чувство — и есть тот самый знак о том, что где-то глубоко внутри моей загнанной к концу года души ещё теплится искорка веры в волшебство, о котором — столько бравурных речей на полнящихся детьми утренниках.
Я касаюсь её шероховатой поверхности, и вдруг картонная макушка, изогнувшись в слабой улыбке, шепчет: «Не спеши. Твой праздник придёт вовремя, обязательно придёт!». И я верю. Хочу верить, хотя остаётся ещё сомнение. Чувствую, как под холодной бронёй декабрьским подснежником прорастает тепло — это напоминают о себе далёкие и почти забытые воспоминания о пришествии какого-то бородатого года, когда я был совсем маленьким и катался на трёхколёснике вокруг ели, украшенной стеклянными игрушками, мишурой и дождиком. Тогда дом на несколько недель нырял в аромат иголочек, мандаринов и шоколадных конфет. И мир казался таким огромным и полным чудес.
Сверкающий огнями город, нарядная ёлочка, счастливые лица — когда-то праздник был чем-то бóльшим, чем просто подкурантное чоканье и череда выходных. Он был внутри, а не только в календаре. Может быть, это неказистое дерево из бумаги — и есть напоминание о том, что радость может проснуться в любой момент, если только открыть ей сердце?
Несмотря ни на что, я уверен: Новый год обязательно наступит и для меня. Будут тёплые встречи с близкими, какие-нибудь фильмы, вкусные конфеты, бутерброды со шпротами и ничегонеделанье. И эта ёлка из прессованного картона, как и прежде, станет тому безмолвным свидетелем.