Ноги эээээ
…
Бенкендорф был необычным мужчиной, у него имеются особые предпочтения в интимной жизни.
Ну во-первых — ему всё равно кто под ним, хоть мужчина, хоть женщина.
Во-вторых — у него есть небольшой фетиш, на ножки, а если точнее то на пухлые бёдра.
Да для того времени это было странно и неподобающе, но ему, собственно, плевать.
————
Так вот.
У Александра Христофоровича сегодня что-то шалили гормоны, повышено либидо, поэтому он был сам не в себе, да ещё и этот Пушкин.
За окном пасмурный денёк Петербурга, в кабинете прохладно, длинные шторы колыхаются от любого слабого ветерка, шебурша по полу.
Он, скучая, сидит за столом, листая очередные абсолютно бессмысленные бумаги.
— цензура… бла бла бла… восстание… жандармы… Не интересно! — он резко поднялся из-за стола и сделал круг по комнате — о Пушкин! — он опомнился— должен Пушкин прийти! Вот мне будет весело.
Это слегка приподняло его настроение.
————-
Примерно через пол часа появился он, Александр Сергеевич (не бит, не крашен). Тоже не в настроении для такого мероприятия, и тоже хотел его поднять за счёт издательства над графом.
Они переглянулись.
— Вызывали, Александр Христофорович? — он наигранно опустился в реверансе.
— Да, Пушкин. И вам здравствуйте.
Граф пробежался глазами по Пушкину и его зацепила лишь одна деталь, а может и несколько. Александр Сергеевич сегодня прибыл в особо узких брюках, которые идеально подчеркивали его бёдра …пухлые бёдра… (о дааа, ножки, гоп гоп гоп)
Мысль заражала и граф сам того не осознавая сделал поэту необычный и неожиданный комплимент:
— у вас красивые бёдра…— фраза порезала пространство меж ними, как нож сливочное масло.
Поэт остолбенел от таких ‘’комплиментов’’ в свой адрес, ну да брюки хвалили, ум хвалили, но чтоб бёдра… да никогда!
Но в голове Бенкендорфа уже только одно, то как он зарывается лицом в эти ноги и они принадлежат только ему. По его лицу пошёл румянец
— Извините! Я сегодня что-то не в себе. — граф резко поднялся, провёл ладонью по лбу, стирая невидимый пот и быстрым шагом направился к двери.
— подождите… — это звучало так интимно из Пушкинских губ и Бенкендорф замер на месте — можете потрогать.