Николас Джонс-Горлин: «Конфетно-розовый»
Все началось, когда я заметил Дороти. В кинотеатре я сел на свое обычное место, не очень далеко от экрана, в середине ряда, там, где открывался отличный вид на остальную часть зала. Создавалось впечатление, что я нахожусь в самом его центре.
Мне нравится наблюдать за лицами детей, когда они кусают яблоко: за тем, как округляются их рты, как загораются глаза и как вспыхивает румянец на щеках.
Обычно я откидываюсь в кресле, погружаясь в атмосферу зала. Детские эмоции накатывают на меня волнами, проникают в меня, наполняют меня теплом, захлёстывают в моё тело, и я медленно тону в них. Я словно мертвец, которому дают новую жизнь. Как будто батарейка, которую вновь заряжают. Мне даже не нужно смотреть. Иногда мне достаточно одного их присутствия, эха голосов, одного запаха.
А потом была Дороти. Я никогда не видел её раньше. Дочь парня с завода, инженера. Так они сказали на суде. Дороти Верне.
Фильм начинается. Она сидит в трёх рядах от меня, и когда мои глаза падают на неё, во мне взрывается бомба. Бомба, полная лепестков роз, которые дождём осыпаются на моё сердце.
Дороти десять лет. От силы девять. «Семь», — сказал прокурор на суде.
Я так пожирал её взглядом, что её образ навсегда отпечатался в моей голове. Мазки тушью создавали арабесковый узор на её текучем теле. Её волосы — Ниагарский водопад. Её рот поглощал мой взгляд, затягивая меня в орбиту, из которой невозможно вырваться. И я думал: как бы я хотел быть прямо рядом с ней. Я до сих пор помню этот момент, это был первый раз, когда я подумал о чём-то подобном. Так близко к ней. Каждое слово, каждый слог раздували мой член. Прямо вплотную к ней.
Через некоторое время я настолько обезумел, что решил выйти из комнаты подышать свежим воздухом. Дыхание перехватило. Я попытался взять себя в руки, думал, что смогу всё контролировать. Мужчины всегда так думают: что только они главные. Но всё это — хуйня. До Дороти плотина удерживала всё дерьмо с одной стороны и хорошее — с другой. Эта плотина держалась крепко. Дороти взорвала её.
Мне стало страшно. «Поцелуй Дороти. Поцелуй. Поцелуй! Отсоси мне. Отсоси. Отсоси!» Слова просачивались сквозь щели в плотине, наполняли мой рот, мой член.
Я был готов пойти и сдаться полиции. Я был готов запереться на замок, отрезать себе руку и даже член, но внезапно все мои мысли оборвались, и я услышал голос: «Жди её. Следуй за ней. Возьми её. Она твоя». Это был голос моего отражения в зеркале.
— Супер, — ответило отражение. — Персик, а не девочка, — оно рассмеялось.
— Я не хочу причинять ей боль.
— Кто говорит о боли? Мы просто хотим ласки. Ласка — это не больно.
Когда я был ребенком, я разговаривал сам с собой точно так же. Играл доброго и злого, крутого парня и чмошника. Я делал это, потому что мне было одиноко. Придумывал множество образов. Но я не был безумен. Я прекрасно понимал, что разговариваю со своим отражением, с самим собой и никем больше. Но это ничего не меняло. Я всё так же оставался один.
Я встал у выхода из кинотеатра. Люди начали выходить, и на миг мне стало страшно: а что, если родители Дороти приехали на машине? Городок небольшой, но всегда найдутся те, кто разъезжает на авто.
Обошлось: Дороти вышла из кинотеатра, мать держала её за руку. Отца нет. По средам он работает. Или, может, отца вовсе нет. Они прошли мимо меня, и мать улыбнулась мне.
— Здравствуйте, — ответила она и остановилась.
На пальце не было обручального кольца: современная женщина или не замужем — зелёный свет. Я улыбнулся Дороти — маска доброго взрослого, разыгранная для матери.
— Скажи дяде «здравствуйте», Дороти.
Я боялся, что мой член будет заметен через брюки, поэтому встал боком.
— Хороший фильм, правда? — сказал я.
— «Белоснежка»? — спросила мать.
— Да, обожаю его! А ты? — сказал я, глядя на Дороти.
Она ничего не ответила, лишь посмотрела на мать и сказала:
Мать толком не слушала её, она смотрела на меня. И я взялся ответить за неё:
— Если хочешь, я угощу тебя… вас обеих, я имею в виду…
На суде прокурор сказал, что я ненавижу женщин, что я ненавижу мать Дороти, что я желаю ей зла. Это ложь. Полная ложь. Я ничего не имел против неё как таковой. Она просто мешала мне — вот и всё.
Мы оказались в чайной неподалёку. Дороти больше не хотела мороженого — она захотела пирожное.
А я хотел, чтобы она сосала рожок мороженого, и даже довольно навязчиво настаивал. Извращённые порнографические мысли сменяли друг друга со скоростью света в проекционном зале моего головного мозга.
Мать начала рассказывать мне, что её муж часто отсутствовал, что они только что приехали в этот город из-за работы её мужа — руководитель, ответственность, командировки… Каждая фраза этой шлюхи означала: «Приди и трахни меня, трахни крепко, мне скучно, я настоящая сучка».
Краем глаза я следил за Дороти. Я следил за каждой вишенкой, которая появлялась у её губ, и думал: я и есть эта вишня. Нет, эта. Или эта. И эта тоже!
Я начал заказывать графин воды за графином и заставлять малышку пить.
— Ты, должно быть, хочешь пить после этого, верно?
— Зови меня просто Саймон, хорошо?
Называть меня Саймоном, называть меня по имени — это было почти как войти в неё. Я сходил с ума, а она пила. И снова пила. У меня была идея — я хотел, чтобы она захотела писать, отвести её в туалет и трахнуть. Каждая лишняя секунда была каким-то нескончаемым адом, когда желание сжигает тебя. Когда ты чувствуешь, что если тебя разрезать пополам, внутри будет только лава, смертоносный дым и магма.
— Мама, я хочу писать, — наконец сказала она.
— Ну, так иди! — ответила мать.
Я словно очнулся от сна и совершенно нейтральным, ровным голосом произнёс: «Я тебя провожу, Дороти».
Получилось! Она идёт передо мной. Мы одни. Всё происходит как в замедленной съёмке: каждый шаг по ковролину сводил меня с ума. Моё сердце отбивало ритм самбы.
Передо мной цель: дверь женского туалета — конфетно-розовая. Прямо по соседству мужской — лавандово-синий.
Дороти всё идёт. Её волосы играют на шее. Тёмные лучи пронзают меня — лучи тьмы. Мои глаза уже расстёгивают молнию на её маленьком платьице. Входят в неё. Мои глаза уже насилуют её.
Всё в той же замедленной съёмке: я толкаю эту конфетно-розовую дверь. Оборачиваюсь и проверяю: сзади никого! И сразу же захожу внутрь.
Внутри — розовая плитка, лампа в форме цветов, раковина в виде ракушки, яркий свет. Я медленно подхожу к кранам и, как ни в чём не бывало, начинаю отмывать рукав рубашки.
Чувствую неподвижное присутствие Дороти у себя за спиной.
«Ну, тебе не хотелось писать?» — сказал я. И добавил более серьёзным голосом: «У нас не весь день, Дороти».
Прокурор ни разу не упомянул, как она мне подчинялась. Ни разу не сказал об этом. Зачем ей это нужно было, а? Я имею в виду: в семь лет уже умеют отличать женский туалет от мужского. Она знала! Да, это ничего не оправдывает, ничего, ничего, ничего. Считайте меня сумасшедшим, если хотите, но она всё понимала. Она могла закричать, завопить, позвать на помощь, но ничего из этого она не сделала.
Дороти послушно, как полагается семилетней девочке, направилась к туалетной кабинке.
Более того: когда я подмигнул ей, когда обернулся, когда я посмотрел на неё, она не опустила своих глаз, а смотрела прямо на меня, не отводя взгляд, и я знал, что эта мелкая шлюшка понимает, что сейчас произойдёт.
Она задрала платье. Я не мог пошевелиться, не мог открыть рот, не мог думать. Время остановилось, вся вселенная перестала существовать. Остались только мы с Дороти, связанные друг с другом её вагиной и моим взглядом.
Струя его мочи хлынула одновременно с первыми каплями моей спермы.
Теоретически я бы мог остановиться на этом. В худшем случае, до этого момента это было бы оскорблением нравственности или нарушением общественного порядка. Что-то в этом роде. Я мог бы...? Хотя нет, не мог. Это невозможно!
Даже если бы мне сделали лоботомию, моё тело всё равно сделало бы это — преодолело эти разделяющие нас полтора метра. Даже если бы мне вырвали душу. Даже если бы снайпер выстрелил мне прямо в голову, прямо в гипофиз или в продолговатый мозг! Да даже если бы моё тело разорвали на части, мой язык закончил бы начатое.
Мой чёртов язык — предатель! Сосущий, облизывающий, напиваясь допьяна прозрачной мочой Дороти, сахаром её девственности.
Разумеется, именно в этот момент решила появиться эта ёбаная шлюха. Я как будто резко проснулся после прекрасного сна. Тупая мамаша! Она вваливается в туалет, и её глаза вылезают из орбит. Вселенная выплёвывает на неё свой фильм ужасов: монстр целует пизду её родной кровушки. Мать не знает, что сказать. Какое-то время она колеблется между изумлением, ужасом и безумием. Она кричит в первый раз. Один звук, никакого смысла. Просто звук.
Она собирается закричать во второй раз, но мой кулак врезается ей в лицо. Она раскачивается, теряет равновесие и ударяется о раковину.
Дороти завизжала: «Мамочка, мама, мама…»
Моя нога попадает ей в живот, а рука — в грудь. Во мне как будто пробудилось древнее животное, зубы скрипели, и лишь голос откуда-то издали шептал: «Стоп! Остановись, стой».