「 ✦ ПᏢᎬᎠᏏᏓᏟᎢᏫᏢИЯ ✦ 」

Старший сын древнего рода, с детства обречённый стать чужим сосудом, прошёл через запретный ритуал, навёл бедствия на земли старого мира и сжёг своё прошлое вместе с семьёй.

「━━━━━━」

ᏒᎬᏡ — ᏞᎪᏢᏆᏚ

Если тебя обещают поместить на алтарь, спроси: в качестве божества или жертвы?

Поместье стояло на отшибе, в стороне от кипящего жизнью города, среди полей, которые весной заливало талой водой, отчего земля вокруг делалась чёрной и жирной, как разверстая рана. Поместье Витармунасов не походило на прочие дворянские гнёзда: слишком высокие стены, узкие окна, множество башен, глядящих в небо слепыми глазницами. Чем-то оно напоминало недостроенный замок. Местные говорили, что по ночам из-под фундамента доносится глухой стук, будто кто-то огромный ворочается в каменной колыбели. Говорили шёпотом, оглядываясь на тёмный силуэт, возвышавшийся над округой, и спешили убраться подальше, пока тени не легли поперёк дороги.

Род Витармунас был древним. Настолько древним, что никто уже не помнил, откуда он взялся и чем заслужил своё богатство. Знали только, что в подвалах поместья хранятся книги, которые не следовало бы читать ни одному смертному, и что браки внутри семьи заключались не по любви, а по расчёту, как сделки с дьяволом. И всё же рождение первого наследника стало событием, ради которого распахнули ворота, разожгли факелы и выкатили бочки вина. Три дня гости ели, пили и славили новорождённого, а мать, бледная, с янтарными глазами, принимала поздравления с застывшей улыбкой, в которой не было ни капли тепла. Отец, с руками, испачканными чернилами и золой, поднимал кубок за будущее рода, и в его голосе слышался не отцовский трепет, а удовлетворение дельца, заключившего выгодную сделку.

Рекс-Ляпис рос достаточно тихим ребёнком. Даже слишком для того, кто должен был стать гордостью семьи. Его не баловали, не ласкали, не позволяли играть со сверстниками. С трёх лет к нему приставили наставников, и с тех пор его жизнь превратилась в череду уроков, не оставляющих времени на пустые забавы. Он учился многому: от владения мечом и говору на различных, ещё к тому моменту не мёртвых, языках до банальных правил этикета. Особенно он преуспел во лжи, хоть этому и не обучали. Знания ребёнок впитывал быстро, потому что знал: каждая ошибка карается. Не публично, разумеется. Родители берегли репутацию идеального сына. Но существовала и тишина спальни, куда мать приходила по вечерам с тонкой тростью, а отец оставался стоять за дверью, слушая сдавленные всхлипы. Боль от руки матери стала его первым учителем, следом последовал страх, а в заключение — ненависть.

Рекс-Ляпис точно не запомнил, когда начало приходить осознание его как лишнего звена в семье. Может, в тот день, когда младшего брата, чьё имя забылось, мать посадила на колени и погладила по голове, пока он проходил тяжёлые занятия без передышки? Или когда отец впервые назвал его не сыном, а продуктом «сделки», словно речь шла о породистом жеребце или новой пристройке к дому? А может, когда слуги, прислуживавшие за столом, отводили глаза, встречаясь с ним взглядом, будто боялись сглазить. Рекс-Ляпис рос с твёрдым ощущением, что он нечто среднее между дорогой вещью и жертвенным животным, которого откармливают к закланию.

Как оказалось, ощущение не обмануло.

Ему было тринадцать, когда отец впервые привёл его в подвал. Спускались долго, по выщербленным ступеням, мимо пыльных бочек и ящиков с гниющим деревом, пока не упёрлись в железную дверь. Она была вся покрыта невиданными ему до этого знаками, которые, казалось, шевелились в свете факела. За дверью была огромная комната, больше, чем любой зал, без окон, с каменным алтарём посредине и стенами, увешанными цепями. Отец говорил чрезвычайно спокойно, словно читал завещание или констатировал уже всем известный факт. С каждым словом в груди мальчика рос холод.

Ему с особым трепетом поведали о контракте, заключённом много поколений назад с существом, которое не имело имени, но имело власть над смертью. За первенца оно обещало им жизнь лучшую, чем та, что давало поклонение предков Другому Существу. О том, что Витармунасы не просто торгуют артефактами или камнями — они их создают, вкладывая в вещи частицы тьмы. О том, что для поддержания силы рода нужен особо воспитанный сосуд без собственной воли. Как приговор прозвучала простая истина: таким сосудом станет он. В тридцать один год его обратят в высшую нежить, а затем запрут сознание в ритуальный объект, чтобы вечно использовать как источник послушания и мощи. Отец рассуждал настолько спокойно, что ребёнок, до этого считавший себя просто нелюбимым, оцепенел. Его и за человека не принимали.

— Рекс-Ляпис, сын мой, это Высшее предназначение. Ты должен всем гордиться —

Рекс-Ляпис не заплакал. Он уже научился не плакать на людях. Той ночью, лёжа в своей холодной постели, ещё неокрепший разум впервые осознал, что его жизнь никогда не принадлежала ему. Всё существование было лишь деталью в чужом механизме, где любые попытки сбежать пресекались. Единственный, казалось, способ выжить — стать вещью, что заставит этот механизм вертеть лопасти дальше. Ребёнок этого не хотел, понимая, что в этом случае каждая его мечта или мысль никогда не имела смысла. Разве такое будущее будет верным? Тринадцатилетняя голова, ещё путавшая научные понятия и комбинации ударов мечом, начала думать. Тогда поздней ночью маленький человек впервые за долгие годы почувствовал нечто, кроме страха и ненависти.

Азарт.

После шестнадцатилетия библиотека стала убежищем. Огромный зал с высокими стеллажами, заставленными книгами в кожаных переплётах, пах пылью, воском и чем-то ещё сладковатым, как разложение. Ему чётко разграничили, что разрешалось читать только то, что касалось наук, истории и этикета, но он быстро научился обходить запреты. В определённом смысле его запирали здесь в качестве наказания за неподобающие, по мнению родителей, поступки. Они думали, что подобное сломает непокорного. Если до этого момента заточение ощущалось тюрьмой, то теперь стало чем-то похожим на спасение.

Старый замок на двери в дальнюю секцию поддался обычной железяке, украденной у плотника. Там, в темноте, среди книг, от которых несло сыростью и тленом, сам не зная, он нашёл то, что искал: трактаты не про правила поведения, а про великих существ, гримуары с именами духов, описания ритуалов, от которых волосы вставали дыбом. Юноша читал их при свете сальной свечи, стараясь запомнить каждое слово, каждый знак. В этих книгах говорилось о том, что мир устроен не так, как учили его наставники. Бывают силы, которые можно призвать и подчинить, если знать правильные слова и иметь достаточно воли. Страх в этих писаниях лишь инструмент, а вот власть — награда для тех, кто не боится.

Рекс-Ляпис не мог применить всё описанное в этих книгах сейчас, но вот припрятать эти любопытные легенды на дальних полках от своих мучителей и с упоением вникать в детали — вполне. Тёмная сторона сильно манила. Бог всё равно был тих, как ни взывай к нему.

Именно там, в самом дальнем углу, куда не дотягивался свет даже самых высоких канделябров, тонкие пальцы наткнулись на неё. Книга лежала отдельно от прочих, задвинутая за ряд потрёпанных энциклопедий так, будто кто-то хотел спрятать её навсегда, а потом вовсе забыл. Старый фолиант отдавал некогда роскошным прошлым, но время и сырость сделали своё дело. Кожаный переплёт потрескался, углы оббились, металлические застёжки покрылись зеленоватой патиной, а страницы так ссохлись, что, казалось, рассыплются от одного прикосновения. Рекс-Ляпис осторожно вытащил «ископаемое», сдул пыль, заставившую его чихнуть, а после раскрыл наугад.

Текст этого произведения был написан мелким, убористым почерком, с завитушками и сокращениями. Чернила выцвели до бурого, местами расплылись от влаги, но читать было можно, если наклоняться ближе к свече и щуриться. Как оказалось, это было чем-то бóльшим, чем просто книгой. Больше походило на дневник или исследование, составленное тем, кто знал о тёмных искусствах больше, чем следовало. На полях встречались пометки на незнакомом языке, а между страницами — засохшие стебли трав, которые крошились в пыль от малейшего движения. Про этот журнал забыли давно. В общем каталоге библиотеки такой книги не значилось, а на полке, где она лежала, слой пыли был столь толст, что оставался на пальцах бархатом.

Рекс-Ляпис читал её несколько ночей подряд. Многие страницы были безнадёжно испорчены, некоторые вырваны, но то, что сохранилось, перевернуло его представление о природе этого мира, а если проще говоря — нежити. Было понятно, почему эти письмена стали особенно интересны, ведь вскоре один из таких обратит его в безвольную куклу. Среди описаний ритуалов, свойств крови и классификаций тварей юноша нашёл главу, от которой по спине пробежал холод. О том, что высшей нежитью можно не только стать через укус, но и в теории родиться заново: осознанно заплатив за это такую цену, что даже самые отчаянные маги предпочитали о чём-то подобном не думать. Чтобы сделаться истинным вампиром, нужно было отречься от Бога, съесть заживо священнослужителя и принести его кости с частью собственной крови в жертву тёмным силам. Ритуал по меркам как людей, так и вампирского общества выходил за пределы даже минимальных представлений о морали. Рекс-Ляпис брезгливо поморщился.

Во-первых, убиение святого навлекало вечные гонения, а его тело, пропитанное Божественным деянием, могло убить самого проводящего обряд в процессе тёмного ритуала. Во-вторых, единицы были способны подвергнуть кого-то настолько бесчеловечным пыткам, да ещё после отдать последние силы на кровопускание. Именно такой акт — отречение от Бога и принятие тьмы — делал истинным вампиром, но цена подобного превращения была столь велика, что о нём говорили шёпотом. Единственное, что было интересно, так это самая первая из людей, воспроизведшая этот ритуал в действии, став высшей нежитью. В груди парня забилось неизвестное до этого чувство. Неужели были такие отчаянные личности?

Рекс-Ляпис перечитал эту главу трижды. Первый раз с отвращением, второй — с недоверием, на третий в голове начал формироваться план. К тому моменту до ритуала оставалось не так уж много времени. Он не был набожным, его никогда не учили любить Бога, но мысль о том, чтобы съесть человека живьём, всё же вызвала тошноту. Однако следом пришла другая мысль. Она оказалась слишком простой.

Этот путь не оставлял места для зависимости.

Истинный вампир не был ничьим порождением. Он не подчинялся создателю, не был связан кулоном или диадемой, не становился марионеткой в чужих руках. Сам был источником своей тьмы. Свободу сулил этот ритуал, и ради такого шанса искалеченный временем Рекс-Ляпис готов был переступить любую черту. Он закрыл фолиант, спрятал его обратно за энциклопедии и вышел из библиотеки, стараясь не скрипеть половицами. В голове уже зрели пункты плана. Пока ещё смутные, как отражение в мутной воде, но с каждым днём обретавшие всё более чёткие очертания.

Шли годы. Рекс-Ляпис рос, хорошел той болезненной красотой, которая притягивает взгляды и вызывает желание защитить. В его идеальном образе на людях никто не сомневался. Вежлив, эрудирован, остроумен, с той лёгкой меланхолией, которая так нравится дамам. Дома же оставался всё тем же загнанным зверем, который ждёт момента, чтобы вцепиться в горло. Свободное время юноша проводил в библиотеке, читая всё подряд, запоминая и уже чётко выстраивая все шаги к судному дню. Интерес к этому подогревали отец с матерью, которые из раза в раз старались убедить его в правильности своих действий. Старший сын знал, что контракт с вампиром уже подписан, и тот явится, когда придёт срок. Нужно было лишь готовиться и смотреть по ситуации.

Вампир пришёл, когда Рекс-Ляпису исполнился двадцать один год. Явился ночью без предупреждения, возникнув из тени в библиотеке, словно всегда там был. Он казался молодым и статным, с гладким лицом, пустыми глазами. Держался с той ленивой уверенностью, которая свойственна существам, считающим себя выше смертных. Представился именем, которое Рекс-Ляпис тут же забыл, и начал разговор с притворной любезностью. Разумеется, юноша не узнал этого существа, сначала испугавшись, что его самого засекли за чтением запрещённого. В ответ послышался неприятный смех, разносящийся по тёмным коридорам.

Вампир говорил о контракте, о сделке, о том, что родители парня полнейшие глупцы, а он, высший среди всех, может предложить больше. Пока всё сводилось к союзу, в котором они обманут родителей, инсценируют подчинение, а в момент ритуала обратят силу против них же. Взамен молодой граф получил бы свободу, знания и вечную жизнь. Всё то, чего юноша так жаждал. Рекс-Ляпис слушал и натянуто улыбался такому великодушию. На тот момент он уже решил, что этот вампир умрёт первым. Может, ничего не знающий загнанный ребёнок и набросился бы на эту возможность, но не человек, несколько лет изучавший такие заклинания по книгам. Но для свободы нужно сыграть свою роль до конца.

Рекс-Ляпис согласился с такой готовностью, что вампир, казалось, слегка опешил, но быстро взял себя в руки и принялся объяснять детали. Видимо, родители не посвятили его в то, что жертвенная лань уже всё знала. Детали контракта юноша знал не хуже, а может, и лучше. Не зря ведь в старой потрёпанной книге, забытой в самой тёмной части библиотеки, описано не только то, как становятся высшей нежитью и как управлять её способностями. Там имелись наставления о том, как убивать тех, кто считает себя выше смертных.

Фигура священника появилась уже ближе к осуществлению плана. До этого вампир все годы регулярно приходил и посвящал юношу в тёмные искусства, как если бы воспитывал преемника. Появление в заговоре ещё одной тёмной фигуры — священнослужителя — выглядело так, словно сам «учитель» умом тронулся. Поначалу Рекс-Ляпис не понимал, зачем вообще тот нужен. Служитель Божий, грузный, с красным лицом и глазами, в которых в большей степени плескалось не благочестие, а жадность, был последним, кого ожидаешь увидеть в союзе с нежитью. Вампир объяснил всё предельно ясно: священник ещё не утратил веру, но его манит власть. Он до сих пор служит Богу, не предаёт его, но всегда дарует счастье тем, кто мог бы дать ему больше влияния. Тот, кто стоял над смертными, пообещал ему место в новом порядке, который установится после того, как старый мир рухнет. Священник согласился пересмотреть этот опасный подход. Его душа пока не могла предать церковь, но жажда возвышения манила всё сильнее.

Как понял Рекс-Ляпис из сладких речей, священник должен был участвовать в ритуале обращения, добавив к нему толику божественного — скорее осквернённого — вмешательства, чтобы обмануть контракт, заключённый родителями Рекс-Ляписа. На деле уже открыто читалось, что вампир планировал использовать священника как приманку, чтобы заманить юношу глубже в ловушку. Благо молодой человек уже всё решил. Священник, предавший Бога, станет не инструментом чужого замысла, а жертвой его собственного преображения. В конце концов, разве не о том страшном говорится в старой книге? Такой священнослужитель уже не невинный праведник, конечно, но для ритуала сгодится. А его тело, пропитанное Божественным деянием, добавит тьме особую пикантность. Главное, самому не погибнуть в процессе.

Граф не боялся боли, ведь она стала его первым учителем. Тьма не страшила, ведь была его единственной союзницей. Единственное, чего он боялся, — что в последний момент не хватит воли. День ритуала приближался, а родители суетились: рассылали приглашения, готовили поместье к «величайшему событию». Они не знали, что их сын уже выбрал иной путь, описанный в книге, о которой давно забыли.

Тридцать один год. Подземелье под поместьем Витармунасов было старым. Настолько старым, что каменные стены, казалось, вросли в саму землю, а воздух здесь был густым и холодным, как вода в заброшенном колодце. Спускались участники ритуала по винтовой лестнице, мимо ниш, в которых стояли статуи давно забытых богов, мимо факелов, горевших зелёным пламенем, мимо дверей, за которыми что-то вздыхало и скреблось.

Рекс-Ляпис шёл первым, хотя по замыслу должен был идти последним. Ему нравилось чувствовать, как страх остальных струится по ступеням вниз, обгоняя их самих. Из всех, не считая его, спокоен был вампир. Он скользил по лестнице, не касаясь ступеней, и его бледное лицо в свете факелов казалось вырезанным из кости. Священник, напротив, то и дело спотыкался, хватаясь за стены, и чаще всего бормотал молитвы, которые звучали как проклятия. Тот был грузен, потлив и напуган, несмотря на все обещания вампира о будущем величии. Вера его давно сгнила, но тело чувствовало, что идёт туда, где божественному нет хода.

Всё его естество дрожало.

Родители Рекс-Ляписа остались наверху, не чувствуя себя в безопасности. Они были убеждены, что их план безупречен: сына обратят в высшую нежить, запечатают его разум в артефакт, и всё пройдёт гладко. Они не спускались в подвал, потому что боялись. Они не знали, что их страх на какое-то время спасёт им жизнь. Ритуальный зал оказался меньше, чем тогда, когда юноша был ребёнком. Круглый, с куполом, теряющимся во мраке, он был выложен из чёрного камня, который не отражал света. В центре возвышался алтарь, представлявший собой массивную плиту с выдолбленными желобами для стока жидкостей. По стенам висели цепи, а на полу, выложенном из белого мрамора, светились уже знакомые к тому моменту знаки, что не должны были светиться, но делали это, пульсируя в такт чужому дыханию. Воздух здесь был пропитан чем-то сладковатым и гнилостным одновременно, и Рекс-Ляпис почувствовал, как его желудок сжался. Ему пришлось буквально заставить себя дышать ровно.

Вампир прошёл к алтарю, извлёк из-под плаща кулон, тёмный камень в серебряной оправе, и положил его на плиту. Рядом легла диадема, та самая, что должна стать тюрьмой для сознания наследника. Священник, дрожа, развернул свёрток, в котором оказались его традиционные облачения: грязно-белая риза с пятнами вина и пота, потускневший крест на цепи, потрёпанный молитвенник. Он начал облачаться, бормоча себе под нос, но вампир остановил его коротким жестом.

— Не сейчас, старче. Ты понадобишься позже —

Священник замер, и Рекс-Ляпис увидел в его глазах страх пополам с обидой. Этот человек привык, чтобы его слушались, но сейчас сам стал лишь пешкой. Неприятное осознание грызло алчную натуру.

Рекс-Ляпис встал у алтаря, позволил вампиру связать себе руки грубой верёвкой, пропитанной чем-то горьким. Глаза следили за священником, наблюдая за его трясущимися руками, каплями пота, стекающими по щекам. В мутных глазах не было ни веры, ни достоинства — только животный страх. В голове как-то просто мелькнуло: вот, значит, каков человек, который должен стать его жертвой. Тот, кто предал своего Бога, но не смог предать свой страх. Пришёл сюда за властью, а получит лишь боль. Вместе с тем мысль о том, что придётся съесть его заживо, вызывала особое отвращение. Только выстроенный годами план напоминал, что так нужно. На самом деле то, что написано в книге, которую все забыли, уже казалось в голове достаточно сомнительным. Свободный вампир рождается через отречение, через чужую агонию, через вкус живой плоти, которая ещё дышит. Рекс-Ляпис сглотнул, не до конца уверенный, что сможет. В любом случае, даже если не сработает, хоть удастся спастись.

Бессмертный запер дверь на ключ, а после начал ритуал. Читал слова на языке, которого Рекс-Ляпис не знал, но чувствовал, как каждое из них отдаётся вибрацией в рёбрах. Знаки на полу вспыхнули ярче, тени по стенам ожили, задвигались, словно кто-то огромный кружил за пределами видимого. Священник стоял в углу, вцепившись в крест, и губы его шевелились беззвучно. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Рекс почувствовал, как его собственное сердце забилось медленнее, словно не хотело участвовать в происходящем. Когда вампир приблизился, чтобы установить связь между кулоном и диадемой, Рекс-Ляпис рванулся вперёд.

Годами мужчина через связи семьи скупал нужные предметы для осуществления плана. У одного молодого священника обменял на свои же книги кинжал, напитанный святой верой, в силе которого Рекс-Ляпис старался никогда не сомневаться. Иногда приходилось обращаться к той же церкви, где брался клинок, умоляя освятить оружие во время службы. В оправдание же говорил, что это артефакт, который был благородно передан ему предками. А мужчина очень благородно относится к своим корням, так ведь? В каком-то смысле помогла хрупкая внешность. Веры в Бога, конечно, никогда не было, но он верил в то, что весь план сработает. По крайней мере, в достаточной мере.

Верёвка в нужный момент достаточно ослабла, ведь Рекс ещё утром подпилил её о край алтаря, когда никто не видел. Небольшое освящённое лезвие, спрятанное в перчатке, блеснуло в свете знаков. Первый удар пришёлся вампиру в глаз, когда тот, сосредоточенный и уверенный в своей власти, наклонился. Примерно десять минут борьбы, если не больше. Рекс-Ляпис грыз, рвал, ломал. Когти вампира раздирали его плечи, клыки пытались добраться до горла, но он не останавливался. Он чувствовал, как чужая кровь, такая холодная, словно вода из колодца, заливает его рот, и не мог понять, испытывает ярость или безумие. Когда вампир обмяк под градом ударов в сердце и от впившихся в него зубов, граф отшвырнул тело и встал, тяжело дыша. Кровь стекала по подбородку, капала на пол, смешиваясь с рисунками, которые теперь горели алым. А ведь и сам он, Рекс, был израненным человеком, дрожащим от адреналина.

Священник забился в угол, выставив перед собой крест. Он кричал то ли молитвы, то ли проклятия, но Рекс-Ляпис не вслушивался. Мужчина смотрел на этого человека и видел не служителя Божьего, а мешок с мясом, который должен стать его первой трапезой. И где-то глубоко внутри, под слоями ненависти и усталости, шевелился ужас. Он не хотел этого делать. Старая книга, найденная в дальнем углу библиотеки, описывала ритуал сухо, почти равнодушно. Но между строк читалось то, что не описать словами. Нужно же не просто убить, а съесть живого человека, чья кровь будет стекать в уста. Чувствовать, как плоть содрогается под зубами, как жертва кричит, как её понимающие глаза смотрят на тебя. Подобное было чудовищно. Однако такое в порыве уже совершённого убийства не казалось настолько страшным. Ноги сами повели вперёд.

Священник попытался бежать, но споткнулся о свою же ризу и рухнул на колени. Крест выпал из его рук и с грохотом покатился по каменному полу, звеня, как монета. Рекс-Ляпис поднял побрякушку. Казалось, что металл обжёг ладонь, и лишь затем крест отлетел в сторону. Странно, но боль, которую он ожидал, принесла облегчение. Напомнила, что он ещё жив.

Священник попытался бежать, но споткнулся о свою же ризу и рухнул на колени. Крест выпал из его рук и с грохотом покатился по каменному полу, звеня, как монета. Рекс-Ляпис поднял побрякушку. Казалось, что металл обжёг ладонь, и лишь затем крест отлетел в сторону. Странно, но боль, которую он ожидал, принесла облегчение. Напомнила, что он ещё жив.

— Ты пришёл сюда, чтобы предать своего Бога. Так предай же до конца, ведь неважно, как именно будет достигнута власть, да? —

Священник завыл, как раненое животное, и звук эхом заметался под куполом. Рекс-Ляпис схватил его за волосы, задрал голову и посмотрел в глаза. Они были ещё более мутными, красными от слёз, и в них плескался ужас. В этот миг граф увидел себя отражённым в этих глазах. Бледного от подступающей рвоты, окровавленного, с лезвием в руке. Такое отражение понравилось ему больше, чем мнимая красота высшего света.

Первый укус дался ему тяжелее всего. Человеческая плоть сопротивлялась, была горячей и твёрдой, а Рекс-Ляпис на мгновение замер, чувствуя, как зубы погружаются в чужое плечо. Священник пронзительно закричал, да так, что заложило уши. Конечно, с первого раза не удалось, но, прорезав лезвием плоть, он почувствовал, как кровь хлынула в рот, обжигая горло. С кровью вампира — ничего общего. Тёплая, с привкусом металла, пахнущая страхом. Рекс-Ляпис закрыл глаза, а после яростно продолжил. Он ещё был человеком, но с каждым проглоченным куском человеческой плоти и каждой каплей крови священника тьма входила в него, перестраивая тело и разум.

Было чрезвычайно сложно поглощать сырое мясо без должного опыта. В итоге он и не помнил, сколько это длилось. Но в какой-то момент крики стихли, сменившись хрипами, а потом всё вовсе прекратилось. Он продолжал есть, хотя священник уже не шевелился. Плоть становилась холодной и скользкой. Внутри него что-то менялось, что-то огромное и чёрное распрямлялось, занимая место, где раньше была душа. Ритуальные знаки на полу полыхнули, и по подземелью пронёсся ветер, задув все факелы разом. Как хорошо, что родителей сейчас нет здесь. Позже они увидят его новый облик в полной красе.

Тьма сомкнулась, Рекс-Ляпис остановился. Он стоял на коленях посреди зала, окружённый осколками костей и лужами крови. Тело священника было растерзано так, что в нём уже ничто не напоминало человека. И Рекс-Ляпис — а может, уже не совсем — почувствовал, как что-то поднимается из глубины его существа. Не голод или гнев, а настоящее торжество. А потом накатила тошнота. Тело заставило согнуться пополам, и он извергнул наружу небольшую часть поглощённого. Желудок скрутило так, что перед глазами поплыли красные круги. Он извергал из себя кровь, плоть, осколки костей, а вместе с этим уходило нечто ещё. Возможно, последнее, что оставалось от человека.

Когда спазмы прекратились, мужчина остался лежать на холодном полу, обессиленный, опустошённый, и смотрел в темноту, а это нечто смотрело в ответ. Мысль о совершённом была странной, не приносящей ни радости, ни разочарования. Впервые он переступил черту, о которой читал в старой книге, и теперь обратной дороги не было. Благодаря неосведомлённости вампира ему удалось начертить нужные знаки, а на пути к окончательному изменению стояли лишь пара элементов. Те, кто ставит себя выше людей, слишком беспечны в вопросах нужной литературы. Вкус человеческой плоти оставался во рту неприятным воспоминанием, его не удавалось выплюнуть. И это придётся чувствовать вечно.

Алтарь всё ещё стоял на месте, когда он поднялся на ноги, а вот руны погасли. Вампир лежал там, где он его оставил. Распластанный, с проломленной в борьбе головой. То, что осталось от священника, лежало у стены. Рекс-Ляпис наклонился, подобрал кости: берцовую, рёбра, осколок черепа и сложил их в груду. Потом, следуя воспоминаниям из записей с нарастающим безумием, граф вынул прежнее лезвие и полоснул по левому запястью. Кровь потекла медленно, уже становясь похожей на смолу. Ноги уже не держали, но рухнуть на пол не позволяла гордость. Нужно дать крови пропитать оставшиеся кости. Мужчина наблюдал, как они впитывают её, словно сухая земля блаженную влагу. Охрипший голос уже не казался собственным.

— Я отрекаюсь от веры твоей. От тебя самого, Боже, отрекаюсь в того, что было мной раньше.  Да пусть слова мои упадут в тишину, как камни в колодец. И где-то далеко, в самой глубине, тьма откликнется на зов —

Грудную клетку жгло, а само тело первые минуты слушалось с натяжкой. Когда он вышел из подземелья, время близилось к утру. Рассвет не слепил так сильно, но всё равно пришлось прикрыть глаза ладонью. Кожа немного горела, но не так, как он ожидал. Будто просто терпимый жар. Мужчина поднял руку и посмотрел на неё: бледная, с проступающими венами, но всё ещё его. В слабом свете поднимающегося солнца он не увидел собственной тени у ног. Когда он прошёл ближе к сараю прислуги, то повернулся к окну, но отражения не увидел. Только пустую раму, за которой качались деревья. Внутри него что-то скреблось, требуя крови. Помимо голода, сильна была тяга к жизни. Он улыбнулся и пошёл к дому, где ждали родители. Родители, как и прочие гости, уже дремали, ожидая дара за годы воспитания оболочки.

Небо на востоке только начинало сереть, а воздух был холоден и неподвижен, как вода в застывшем пруду. Тело казалось лёгким, почти невесомым, несмотря на усталость, глухо пульсировавшую где-то в костях. Ноги несли его по знакомым коридорам, оставляя на полу кровавые следы, перемешанные с грязью. Дом до сих пор молчал. Слуги, наученные годами не высовываться по ночам, спали в своих каморках, и никто не вышел навстречу, не спросил, откуда он идёт. Никто уже не понял бы, что тени у него больше нет.

Рекс-Ляпис поднялся наверх, в покои родителей. Дверь была приоткрыта. Мать всегда оставляла её так, чтобы слышать, если кто-то из младших вдруг заплачет во сне. Сколько лет прошло, а привычка осталась. Мужчина усмехнулся. Ему не нужно было больше бояться ни её слуха, ни шагов, ни плети. Он вошёл бесшумно, похожий на дым, и остановился у изголовья кровати. Отец спал на спине, сложив руки на груди, как мертвец, приготовленный к погребению. Мать лежала рядом, отвернувшись к стене, и её дыхание было беззвучным. Они выглядели такими спокойными, довольными, словно уже видели во сне своё будущее величие. Не знали, что их план рассыпался, как трухлявое дерево под топором. Рекс-Ляпис смотрел на них довольно долго, не шевелясь. В нём не было ни гнева, ни жалости, ни даже удовлетворения. Только пустота, огромная, как небо над каменной равниной.

Бывший граф мог бы убить их так же, как убил вампира и священника. Мог бы разорвать, выпить, оставить в кровати две бездыханные куклы. Но что-то удержало его. Смерть — слишком лёгкое наказание для тех, кто годами превращал его в вещь. Он хотел, чтобы они почувствовали хотя бы часть того, что он сам чувствовал. Чтобы страх, который они так умело вкладывали в других, заполнил их самих до краёв.

— Вставайте, матушка и батюшка. Сегодня слишком хорошая ночь, чтобы медлить. Время расплаты —

Мать проснулась первой. Спала чутко, но его прихода не заметила. Она села в постели, вглядываясь в полумрак, и потянулась к колокольчику, чтобы вызвать прислугу. Однако колокольчика на месте не оказалось: Рекс-Ляпис предусмотрительно снял его ещё днём, когда все были внизу. Матушка перевела взгляд на сына, и в её янтарных глазах, которые когда-то казались ему источником странной, извращённой любви, вспыхнуло непонимание. Затем пришёл ужас, когда она увидела его лицо — белое, как алебастр, с провалами вместо глаз, в которых горел красный огонь. У неё сорвался голос, когда она заметила его одежду, бурую от чужой и своей крови. Отец уже сидел, вцепившись в одеяло, и его лицо, всегда твёрдое и непроницаемое, сейчас напоминало маску, готовую треснуть. Он попытался что-то сказать, но Рекс поднял руку, пресекая дальнейшие слова.

— Я не ваш сын, будьте спокойны. Точнее, уже не тот, кого вы растили. Ваш мальчик умер в подвале в компаньонстве с вашими надеждами —

Он сделал шаг к кровати, а родители отшатнулись, прижавшись к спинке. Мать пронзительно закричала, но звук утонул в стенах, словно дом сам поглощал его, не выпуская наружу. Отец попытался встать, но ноги не держали его, отчего тот сполз на пол, запутавшись в одеяле. Рекс-Ляпис смотрел на них сверху вниз и не чувствовал ничего.

— Вы ведь хотели сделать из меня подношение, насколько помню, так? Получили славное чудовище, принимайте поклоны. Ваш план удался лучше, чем можно было представить.

Вампир наклонился, схватил отца за ворот ночной рубахи и поднял его, как тряпичную куклу. Лицо старика было совсем близко, и нежить видела в нём своё далёкое отражение. Даже не в глазах, а в дрожи, в судорожном подёргивании губ, в каплях пота, что катились по лбу. Отец, который всю жизнь был для него символом неумолимой силы, оказался слабым, жалким, трясущимся трусом. Такая картина стала почти разочарованием. Суматоху разорвал хрип.

— Ты ведь должен был... — 

— Должен был. Стать вашим вечным слугой в том числе, верно. Договаривай. Но мне оказалось любо другое. Я съел того священника, убил ту падаль, а теперь здесь. Хорошо придумано, родители? Вы гордитесь мной? —

Мужчина отпустил отца, а тот рухнул на пол мешком с костями. Мать продолжала кричать, но крик её стал тонким, похожим на визг забиваемого животного. Рекс повернулся к ней, а та затихла, вжавшись в угол. В её глазах он прочитал долгожданный истошный страх. А ведь недавно она сама вкладывала это чувство в него по капле. Ласковый тон чудовища пугал больше твёрдого баса.

— Не бойся, мамонька. Не буду тебя есть. Ты этого не заслужила, —

— Но жить вы не останетесь —

Бывший граф вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Затем спустился вниз, в кухню, где в печи ещё тлели угли. Не торопясь, методично собрал всё, что могло гореть: старые тряпки, бутыли с маслом, сухие дрова, солому из кладовой. Облил стены, полы, лестницы. Масло текло по дереву, впитывалось, оставляя тёмные пятна. Картина приносила удовольствие. Дом, который был его тюрьмой, теперь станет его погребальным костром. Наконец он поджёг факел и стал наблюдать за разгорающимся пламенем. Огонь с упоением лизал деревянные панели, пока дым начинал подниматься к потолку. Потом он поднялся на второй этаж, к двери родительской спальни, и запер её снаружи на засов. Глупые же смертные! Ставят замок с этой стороны. Удостоверился, что точно не выберутся. Изнутри доносились крики, сменяющиеся ударами кулаков о дерево. Рекс прижал ладонь к двери и почувствовал, как она дрожит. Ему показалось, что в этом можно различить нечто, но разбирать не хотелось. Он и так всё знал.

Наконец он вышел во двор. Он предусмотрительно заблокировал основной вход. Ведь никому не нужны проблемы в будущем, верно? Небо на востоке уже заливалось оранжевым, но это был не рассвет, а возвышающийся пожар. Дом горел так жадно, как голодный зверь, пока в окнах плясали тени, похожие на людей. Вампир стоял на песчаной дорожке, ведущей прочь. Он с такой же жадностью смотрел, как рушится его прошлое. Не чувствовалось ни торжества, ни грусти. Лишь всепоглощающая пустота. Когда крыша обвалилась, Рекс развернулся и пошёл прочь. За спиной догорал дом, в котором родился весь ужас. Впереди простиралось будущее, уходящее в темноту. Где-то в глубине его существа впервые за долгие годы затеплилось что-то похожее на покой. Но это был не покой.

Скорее уж пепел.

「━━━━━━」

ᎷᏫᏒᎪᏡ

Жестоко, враждебно и несправедливо все, окружающее нас. Всюду воздвигнуты преграды против естественных побуждений, на каждом шагу наталкиваешься на низкую злобу, и приходится защищаться и защищаться, чтобы не быть уничтоженным.

Шёл первый век после обращения. В те годы Рекс-Ляпис перед людьми представал не просто странником — скорее бедствием, о котором говорили шёпотом в трактирах от западных равнин до восточных вод. Никто не знал имени напасти, а вот прозвище произносили с опаской, как имя болезни или неурожая. Властелин Камня. Он не скрывался, не прятался в тенях, как подобало бы осторожному вампиру. Напротив, выходил в мир с той же неумолимостью, с какой саранча обрушивается на поля. Слава его была не та, о которой мечтают герои, но именно та, которую взращивают ночные кошмары. С превеликим удовольствием он упивался ею. Он устраивал бойни. Не столько ради пропитания — крови ему хватало и без того, — сколько ради самого процесса. Всё ради пьянящего чувства, когда чужие жизни обрываются одна за другой, как струны под грубой ладонью.

Ему нравилось наблюдать страх, парализующий целые деревни. Было забавно видеть, как люди бегут, спотыкаясь и падая, а он не торопясь идёт следом. Впрочем, он не был безумцем, каким его рисовали выжившие. Рекс убивал в ярости, при этом попутно изучая, как смерть по-разному ложится на лица то крепких мужчин, то беспомощных детей. Обычный люд сильнее всего пугало именно его хладнокровие к жертвам.

Никто не мог уйти.

Одна из кровавых боен произошла в горной долине, где укрылись беженцы, спасавшиеся от небольшой гражданской войны. Мужчина наткнулся на их лагерь совершенно случайно. Ночь была безлунная, ветер завывал в расщелинах, и люди жались к кострам, не подозревая, что смерть уже спустилась с перевала. Нападение прошло тихо, и первые были убиты во сне, толком ничего не поняв. Когда крики разорвали ночь, остальные в панике бросились врассыпную. Началась настоящая давка. Кровь текла по камням, смешиваясь с грязью, и от этого зрелища его сознание затапливало странное, почти религиозное упоение. В такие минуты мужчина понимал, что создан именно для этого.

Когда всё закончилось, Рекс-Ляпис стоял посреди лагеря, окружённый телами. Тишина была густой, как вода. В тот момент он поднёс к лицу ладонь, залитую чужой кровью, после медленно облизал пальцы. Вкус был солёным, с металлическим оттенком. Хотелось ещё, конечно, но жертв больше не осталось. Тогда он просто пошёл вперёд, перешагивая через трупы.

Вдруг остановился. Что-то в тишине скал звало его, будто внутри черепа кто-то тихо постучал. Огляделся, но никого не увидел. Только ветер шевелил тряпьё на мёртвых, и где-то догорал костёр, потрескивая углями. А всё же зов не отпускал. Вампир двинулся в ту сторону и вскоре оказался возле наполовину разломанной повозки. Под её обломками, среди рассыпанных пожитков и засохшей крови, лежала капса. Небольшая, из тёмного дерева, с металлическими вставками, покрытыми символами, которые он не сразу узнал. Сама она не пострадала ни от огня, ни от ударов, будто лежала не здесь, а в каком-то ином слое бытия, куда не дотягивалось ничто человеческое.

Рекс поднял её. На ощупь она была тёплой, как живое существо, и от неё исходил едва уловимый запах древности, как пыль на страницах забытых книг. Внутри что-то слабо пульсировало, словно там билось сердце, и от этой пульсации у высшей нежити заныли зубы. Подобное ощущение напоминало ему нечто из людского прошлого. Он стоял среди мёртвых тел, держа капсу в окровавленной ладони, и чувствовал, как тьма вокруг сгущается. Где-то далеко, за гранью слышимости, рокотал голос, похожий на гул подземных рек. Витармунас не понимал слов, но осознавал, что вещь оказалась здесь не случайно. Всё казалось частью чего-то большего, о чём он пока не догадывался. Губы расплылись в ухмылке, обнажая клыки, всё ещё липкие от чужой крови.

— Здравствуй, друг. Похоже, наш разговор будет долгим, не так ли? —

Он сунул капсу за пазуху, наконец зашагал прочь, оставив долину и её мертвецов за спиной. Ветер крепчал, разгоняя дым. Над горами занималось серое, безрадостное утро, а вот внутри капсы что-то продолжало упорно биться.

С этой ночи бойни продолжались, но что-то начало меняться. Поначалу едва заметно. Рекс по-прежнему убивал, пил, смаковал страх, наслаждался славой, росшей, как чёрный плющ. Но в жестокости появилась сдержанность, которой раньше не было. Он стал дольше смотреть на жертву перед тем, как нанести удар. Иногда со скуки отпускал тех, кого раньше разорвал бы не задумываясь, сам не осознавая зачем. Словно лежавшая у сердца капса остужала его гнев. Но он всё равно оставался Властелином Камня, чудовищем, от которого содрогались целые селения. И всё же теперь в его чёрной душе поселилось чувство, схожее с тенью сомнения, которая с каждым годом росла, вытесняя прежнее упоение кровью. В то время его стала необычайно интересовать гоэтия, а вместе с ней и тёмные силы.

Раньше такое увлечение было чем-то вроде запрещённого хобби, а теперь, обретя свободу, он сам потянулся к старым запретным писаниям. Какие-то из них удалось унести ещё в ту роковую ночь, и самое главное его источник информации о вампирах. Воспоминания о днях в закрытой библиотеке давили с болезненной периодичностью.

Стоит заметить, что в те годы он с жадностью навёрстывал всё, чего был лишён в юности. Плотские утехи, о которых он прежде лишь читал в потаённых книгах, стали его второй натурой. Он не отказывал себе ни в чём: ни в знатных дамах, чьи мужья отворачивались в нужный момент, ни в юношах с глазами, полными страха и любопытства, ни в случайных встречных, чьи имена он забывал к утру. Все они становились блюдами на его бесконечном пиру, словно он был подростком, дорвавшимся до запретного. Вампирская привлекательность, умноженная на очарование, дарованное тьмой, делала своё дело. Не зря же жертвы сами шли к нему, не догадываясь, что их ждёт. Иногда он оставлял их в живых, утолив лишь похоть; иногда утолял голод. Мужчина не искал любви. Он искал лишь власти, а постель была лишь ещё одним полем боя, где он неизменно побеждал.

Не меньшую страсть он питал к азартным играм. Карты, игральные кости, рулетка, бега. Он играл во всё, что могло дать выброс, и ставил ва-банк с тем же ледяным спокойствием, с каким входил в ритуальный круг. Но в отличие от обычных игроков, он никогда не полагался на удачу. За каждым его появлением за игорным столом стояла крайне долгая подготовка. Духи, вызванные заранее, шептали ему карты противников, влияли на бросок костей, путали мысли тех, кто осмеливался сесть напротив.

Мужчина заключал контракты с мелкими бесами, обещая им долю от выигрыша или же души проигравших, и те служили ему верой и правдой. Бывало, что он нарочно проигрывал первые партии, поднимая ставки, а затем забирал не только деньги, но и долговые расписки, имущество, а порой и самих людей, если они не могли расплатиться. Выигрыш всегда забирал через заранее подготовленный магический контракт, подписанный кровью, — так что оспорить его не мог никто: ни судьи, ни бандиты, ни сам проигравший. Эти контракты стали его гордостью: составленные с изощрённой точностью, они не оставляли лазеек, и многие, кто пытался обмануть его, уже никогда не предъявляли претензий.

Люди, знавшие его раньше, шептались, что он изменился, и от этого становились ещё осторожнее. Внутри него зрело что-то, чему он пока не мог подобрать названия. По количеству совершённых ритуалов он и сам понимал, что эти слухи не беспочвенны, и всё чаще поглядывал на так и не раскрытую тайну.

Открыть капсу удалось не сразу. Ни через месяц, ни через год. Второй век после обращения уже шёл, а она просто говорила на разных языках. Не поддавалась ни отмычкам, ни заклинаниям. Оставалась тёплой на ощупь, и это не зависело ни от погоды, ни от времени суток. По ночам она начинала медленно шептать слова, которых Рекс не знал, но которые почему-то казались знакомыми. Он пробовал вскрыть её при свете полной луны, на перекрёстке, в подземелье. Ничего не получалось. Она оставалась закрытой, как раковина, не желающая отдавать жемчуг.

Только под конец второго века нашёлся ответ. В одном старом, полуразрушенном и заброшенном монастыре мужчина наткнулся на рукопись, в которой описывался подобный случай:

Артефакты, известные как контракты, созданные для того, чтобы связывать душу с демоном. Чтобы открыть такую вещь, нужно было не взломать её, а подписать договор через собственную кровь, волю и согласие.

Рекс долго раздумывал, ведь прекрасно знал, что за всё в этом мире приходится платить. Однако цена, которую требовала капса, была слишком высокой для того, кто только что обрёл свободу. Признать, что отдаёшь часть себя в обмен на знание. И всё же желание большего вперемешку с любопытством заставило его подписать.

В тот момент, когда его кровь коснулась дерева, капса вспыхнула холодным синим светом, и в его сознание ворвался голос. Скорее даже множество голосов, сплетённых в один, как ветви старого дерева. Они говорили разом, а разобрать все слова было чрезвычайно сложно из-за разного тембра. Среди этого хора выделялся один рокочущий, похожий на гул тех самых подземных рек.

— Ты будешь моими руками, — произнёс он. И тогда память, услужливо подсунув обрывки из старого фолианта, шепнула ему:

Моракс

Не тот ли это самый дух, которому его прадеды приносили дары, вымаливая знание о камнях и травах? Контракт, который семья чтила веками, оказался нарушен. Если не им, то смертью. И теперь один из демонов, запертый в своей темнице, требовал нового слугу. Не раба, а скорее партнёра. Или так казалось в тот миг, когда кровь коснулась дерева. Рекс понял, что подписал не просто договор. Подписался на нечто гораздо большее, чем мог себе представить.

Ему крайне понравилось имя, которым к нему обращались, поэтому он присвоил его себе. Властелин Камня Моракс. А что? Звучало достаточно хорошо.

Сны начались в первую же ночь после заключения договора. Вернее, видения, яркие, как явь, но лишённые её законов. Моракс стоял посреди бескрайней каменной равнины, и небо над ним было усыпано звёздами, которые двигались слишком быстро, оставляя огненные следы. Перед ним возвышался огромный бык с человеческим лицом. Его глаза, два тлеющих угля, смотрели сверху вниз с выражением, которое Моракс не мог разгадать.

— Ты спрашиваешь, — голос его был как скрежет камней, — как поработить духа. Но правильный вопрос в том, зачем он тебе нужен.

Моракс не ответил. Он стоял и смотрел, чувствуя, как внутри него что-то сжимается. Как будто он уже видел этого быка раньше, и тот всегда был где-то рядом.

— Сила без цели подобна камню, брошенному в воду, — продолжал бык. — Круги разойдутся, но глубины не затронут. Ты хочешь свободы, только та не бывает без клетки. Даже та, которую ты получил не более, чем иллюзия. Пока ты есть, пьёшь кровь, связан со мной — ты служишь. Вопрос остаётся лишь один. Только ли мне?

Моракс хотел возразить, но не смог. Слова застряли в горле, как кость. Он проснулся в холодном поту, чувствуя, как капса лежит рядом, горячая, как уголёк.

С тех пор сны приходили регулярно. Не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы Моракс привык к своему молчаливому собеседнику. Бык не угрожал, а учил его: рассказывал о звёздах, о травах, о камнях, о том, как правильно вызывать духов не только из его легиона и как с ними договариваться. Учил, как использовать кровь и кости, читать знамения и скрывать свою природу от тех, кто не должен её видеть. Моракс впитывал эти знания, как губка, и не задавал лишних вопросов. Какая разница, откуда они приходят, если они работают?

Моракс учился у своего скромного настоятеля подчинять демонов, связывать их договорами, вырывать у них силу и услуги. И в этом была своя, особая прелесть — та же, что и в охоте на людей, но изощрённее. Он чувствовал себя кукловодом, дёргающим за нити, и это ощущение власти кружило голову сильнее любой крови. А ведь все эти века Рекс, сам того не осознавая, служил этому духу своими призывами и щедрыми подношениями. Такое внимание к скромной персоне ощущалось как избрание в высший свет.

Так он жил, кочуя с места на место, обрастая богатством, связями и дурной славой. Его новое имя произносили с уважением, смешанным с ужасом, а он лишь улыбался своей вежливой улыбкой, зная, что в любой момент может исчезнуть, оставив после себя лишь дым и шёпот. Ему весь последующий век нравилась эта шумная, полная риска и наслаждений жизнь, и Властелин Камня не променял бы её ни на что. Но всему в итоге приходит конец.

Пришло время, когда накатила усталость. Даже не заметил, как это произошло. Просто в какой-то момент охота перестала приносить удовольствие, сделки не приносили азарта, а кровь не давала насыщения. Мужчина продолжал делать то, что делал, но уже без прежнего огня. Внутри что-то перегорело, оставив после себя золу. Он всё чаще ловил себя на том, что смотрит на закат и не чувствует ничего, кроме усталости. Все эти годы он бежал от прошлого, а оно всё равно настигло его. Если не образами, то знакомой пустотой, разрастающейся внутри.

Бывший граф Витармунас решил осесть. Купить дом, открыть лавку, завести счета в банке. Стать кем-то другим. Не Мораксом-скитальцем, не Властелином Камня, а просто человеком, который торгует драгоценностями и ничем не выделяется. Подобное казалось забавным. Он, истинный вампир, притворяющийся смертным.

Так появился Чжун Ли. Выбрал имя сам, без магических нашёптываний. Оно звучало мягко, почти нежно, и не вязалось с тем, чем он был. Поэтому ему и подходило. Маска же как-то должна отличаться от лица. Жизнь пошла размеренно: лавки, покупатели, сделки, ночные вылазки за кровью. Моракс — теперь уже Чжун Ли — почти наслаждался этим спокойствием. Но капса всё так же лежала под прилавком, а сны всё так же приходили. Бык с человеческим лицом ждал. Он не торопил события, а наблюдал, и в этом взгляде было обещание, которое пугало сильнее любых угроз. Впрочем, Чжун Ли ждал цены за свою приобретённую силу. Его научили терпению с детства.

「━━━━━━」

ᏃᎻᏫNᏀᏞᏆ

Самая высокая степень человеческой мудрости — это умение приспособиться к обстоятельствам и сохранять спокойствие вопреки внешним грозам.

Мир неумолимо начал меняться. Сначала медленно, как вода, подтачивающая камень, но потом всё понеслось лавиной. Принц Альтива Тенскор захватил трон, отменил старые законы, открыл ворота городов для нелюдей. В королевстве начались непривычно громкие волнения. Люди, привыкшие к закрытости, не желали мириться с эльфами, орками и прочей нечистью на своих улицах. Драки, поножовщина, бунты. Потом вовсе вырвалось проклятие, то самое, о котором шептались в подпольных тавернах, и мир начал неизбежно умирать. Шли оползни, наводнения, неурожаи. Люди бежали из деревень в города, а те трещали по швам. Нелюди, озлобленные веками гонений, отрывались на людях за всё, что терпели.

Начались восстания. Одно из них, под руководством опального барона, набирало силу, а Чжун Ли наблюдал за этим с интересом, но пока без особого участия. Благо скоро закончилось. Война всегда приносит с собой не только возможности, но и риски. А он был слишком осторожен, чтобы бросаться в неё с головой. Он жил в своём поместье, изредка наведываясь в столицу, вёл дела, скупал камни, продавал артефакты. Сны не прекращались уже не первый век. Бык с человеческим лицом всё так же стоял на каменной равнине и говорил о свободе. Чжун Ли слушал его и всё больше понимал, что свобода, о которой он мечтал, — мираж. Что он, истинный вампир, Властелин Камня, остался марионеткой. Только теперь верёвочки тянутся не от родителей, а откуда-то из глубины, где ворочается древний дух.

И он не знал, хочет ли разорвать эти нити или продолжать плясать под чужую музыку. Потому что музыка ему нравилась.

Обратно к анкете