Глава VIII
Кенни заглушил двигатель, и внезапно воцарившуюся тишину нарушали только отдалённые бормотания. Он наблюдал за работой Бора, за его обдуманными движениями, когда тот осторожно поднял Эллиота, не противясь слабым ударам по спине.
– Эллиот не умеет пить, всегда таким был. Он однажды выпил целую бутылку Бароло и подкатывал к подстриженным розовым кустам, отталкивая садовника и требуя оставить его с 'непонятыми красавицами' наедине, – Он повернулся к Уоллису, указав на своё лицо и пальцем проведя по низу подбородка, – Он потом мордой упал в асфальт и разбил лицо, а Бор сказал ему, что тот в баре дрался с кем-то, потому что на правду Эллиот бы обиделся.
Бору, наконец, удалось утихомирить Эллиота, голова которого теперь лежала у него на плече, как у сонного ребёнка. Мужчина похлопал его по спине и повернулся к ауди.
– В баре? Нет. Кенни повёл меня на звёзды смотреть…
Уоллис смотрел на спящее лицо Эллиота, что так изменилось с их последней встречи... мужчина выглядел как непорочный ангел, вылепленный из глины, а не как человек, который разрушил жизнь Кенни и сломал его судьбу. Встрепенувшись, он заморгал, внезапно ощущая усталость под веками. Рассвет уже выбеливал небо.
– Мне только дверь открыть, мои руки, – Бор покрутил Эллиота взад перёд, от чего тот недовольно забурчал, – заняты.
Отправившись на помощь, Кенни придерживал входную дверь, позволяя охранникам расступаться по своим постам и одновременно делать вид, что Эллиот не похож на огромную коалу. На мгновение они снова стали мальчишками: Кенни – ребёнком, кто смеялся слишком громко, а Бор – 'вторым папашей' с сильной спиной. Но теперь молчание между ними было пропитано невысказанными извинениями за те годы, которые Эллиот забрал у них, так ничего и не отдав взамен.
– Я за ключом в его комнату, сейчас, – Кенни ушёл, специально оставив Уоллиса смотреть на… что бы это ни было. Впервые кто-то мог разделить его чувства насчёт этих двоих.
Уоллис задержался в дверях, наблюдая за тем, как Бор проводит пальцем по едва заметному шраму на подбородке Эллиота – тому самому, что остался от розового куста. Его лицо сразу приобрело неловкий пунцовый цвет, словно он прервал слащавый и не менее отвратительно странный интимный момент. Это был именно тот стыд, который испытывали дети, глядя на поцелуй своих родителей…
– Кхм, – Тихо кашлянул он, пытаясь остановить это безобразие: его желудок угрожал выплюнуть содержимое, если он увидит что побольше, – Так… Эллиот часто пьёт? Мне казалось, у человека будет привыкание, если он будет часто потреблять алкоголь, а тут вон оно как.
– Не часто. – Бор не сводил взгляда с Эллиота, – Он пьёт, когда вспоминает о нём. А с тех пор, как ты тут живёшь, вспоминает он каждый день.
Уоллис опустил взгляд. Ему было интересно, до ужаса интересно расспросить обо всём, но намёки он улавливал быстро: Взгляд Бора так и сквозил неприкрытым «хочу спать, а не разговаривать». Стоило Кенни вернуться с ключами, глядя на каждый из них, Уоллис схватил его за плечо и потащил к лестнице, оставляя всю эту мороку на Бора.
– Ночи. И спасибо, что не расскажешь о том, что мы брали машину, – Уоллис повернулся, уловив кивок Бора, и глянул на Кенни, моментально меняясь в лице, – Ебать того рот, это что такое было вообще, твои старики встречаются?
– Ха! Встречаются? О нет, Уоллис, ещё хуже.
Кенни остановился перед пролётом, усаживаясь на ступени и глядя на падающий свет из окон. Он поднял голову на Уоллиса, хлопая по месту рядом с собой: время откровений. А точнее сплетен, что Кенни всю жизнь собирал по ёмким углам особняка…
– В общем, они с отцом знакомы ещё с детства, и он был рядом когда… ну, его родителей убили.
– Родителей Эллиота, бабушку и дедушку моих.
Уоллис распахнул глаза, не понимая, как парню удавалось скрывать от него… это.
– Отец его как-то был связан с долгами и всё такое, не суть. Эллиот тогда и примкнул к ещё строившейся империи, а Бор был у него под боком, постоянно рядом тёрся. Он из детдома, в интернате жил… это мне один из охранников рассказал, – Кенни опустил голос до шёпота, – Я даже слышал, что Эллиот предлагал ему учиться целоваться друг на друге, ты прикинь? Им тогда лет по пятнадцать было, вот так да!
– О, Кенни, я уже понял, что твоему отцу нравятся мужчины, не удивлюсь, если в тридцать лет он всё ещё девственник.
Уоллис плюхнулся рядом с Кенни, поворачиваясь к нему всем телом и выражая свою заинтересованность.
– Но как Эллиот дошёл до того, что выбрал моего отца вместо Бора? Мой отец был дамским угодником?
– Лоркан-то? Нет, он был как шторм, который проносился по жизням и заставлял либо тонуть, либо ртом хватать воздух. А Эллиот, похоже, хотел утонуть.
Кенни вспоминал моменты, которые вскользь лились изо рта Эллиота, когда тот был пьян множества раз… и сейчас это приобрело другие краски. Тогда Кенни считал Лоркана другом, правой рукой, но после найденных записей всё поменялось. Это была самая извращённая любовь, которую он видел.
– Бор устойчивый, он как мужчина, который построил бы тебе дом и грел кофе каждое утро. Но таких людей никогда не выбирают, – Кенни потеребил ладони, вглядываясь в отблески света снизу лестницы, – Эллиот и Лоркан познакомились на поэтическом вечере в городе, рядом с баром, где он всегда пьёт. Бор однажды повёз меня туда с собой, потому что отец сбежал и ждал твоего, как хатико, а Лоркан тогда уже как пять лет умер.
– И ты мне не говорил про это.
– Мне-то откуда было знать, что у наших отцов какой-то роман был?
– Кенни, такой ты баран, я хуею! – Уоллис убавил голос, но раздражённо вскинул руки, – Знал ты, просто не помнишь. Мне было пять, когда я попал к тёте, я не помню ни отца, ни матери, а тебе было два года, когда Лоркан умер, получается… и ты помнишь что-то?
Глаза Кенни расширились. Он никогда не связывал воедино все факты – был слишком занят, хороня прошлое, боясь взглянуть в него. Но Уоллис был прав, он помнил.
– Помню. – Воспоминания приходили фрагментарно: низкий голос, поющий фальшиво, рука, ерошащая его волосы, – Лоркан обычно позволял мне сидеть у него на коленях, когда они с моим отцом спорили о книгах. Отец становился таким возбуждённым, расхаживал взад-вперед, а Лоркан улыбался, как будто смотрел на наизусть выученную пьесу.
– Жаль, что мой отец умер так рано, – Пробормотал Уоллис, наблюдая за Кенни, – Я бы не прочь понаблюдать, как Эллиот улыбается, вместо того чтобы строить хищные рожи. И, возможно, тогда всё было бы проще с нами двумя, мы бы выросли вместе.
– …Хотя, нет, знаешь, это было бы странно… если бы мы с тобой были как братья, это было бы своего рода пародией на инцест. Оставайся лучше придурком из особняка, а не сыном бывшего любовника моего отца…
Смех Кенни, резкий и лающий, прорезал тяжёлый воздух. Он прислонился спиной к стене, ощутив приятную прохладу штукатурки на коже, и покачал головой.
– Я бы себе прострелил виски, будь я твоим братом. Без обид, но семейных драм с меня хватит на три жизни.
Его улыбка угасла, сменившись мягким, отстранённым взглядом, когда он уставился вниз по лестнице, где тени прошлого танцевали в тусклом свете. Молчание затянулось, пока он, наконец, не заговорил.
– Эллиот все ещё разговаривает с ним, когда он пьян. Садится у окна в своём кабинете и... разговаривает. Как будто Лоркан рядом и слушает, а там Бор, притихший как пёс.
Уоллис печально смотрел на Кенни, увидев в выражении его лица то, чего не хотел. Кенни боялся. Боялся не своего отца, а повторения его судьбы: остаться жестоким и, только напившись, встретиться с частичкой жизни, которую у него отняли. Уоллис ткнул парня в бок, пытаясь отвлечь от его выдуманного будущего.
– Эй, пообещай мне, что, когда я умру, ты не сойдёшь с ума. Типа... купишь себе крутой дом с тремя машинами и будешь разъезжать по всему городу с колонками.
Кенни треснул парня по ладони и прижался к нему, их плечи соприкоснулись, и на мгновение груз прошлого как рукой сняло.
– Три машины? Ты думаешь, я такой поверхностный? Я бы купил лодку и попугая, назвал бы его в твою честь, Уоллис Второй. Он бы ворчал по поводу налогов и того, что я ”порчу обивку„.
Его улыбка стала не такой навязчивой. Он посмотрел на Уоллиса, страх в его глазах сменился чем-то упрямым и живым.
– Но тебе пока нельзя умирать. Только когда я состарюсь и поседею, и тебе придется менять мне подгузники. Клянёшься?
Он поднял мизинец – жест настолько нелепо детский, что у него сдавило горло. Это было обещание, обёрнутое в шутку, потому что так они поступали. Не могли сказать прямо, но могли всё запутать и понять быстрее.
– Так мы оба будем ходить в подгузниках, когда состаримся, придурок!
Уоллис уставился на протянутый мизинец и вложил в него свой, подождав всего секунду, прежде чем обхватить руку Кенни и прижать её к своей груди. Он позволил ладони зарыться в его майку, под которой так быстро и трепетно билось его сердце. Это была его клятва, и пока под его кожей бьётся пульс, она не будет нарушена.
– Договорились. Куплю тебе самые уродливые подгузники.
– Эй, заткнись, динозавры классные! И не щипайся!
Бор стоял снизу, держа в ладонях ключи. Он подслушивал, но не для того, чтобы доложить Эллиоту, а потому что для него не были секретом разговоры этих двоих, наоборот… это было единственное, на что никто не мог повлиять. Тихие смешки и уколы на втором этаже бурлили жизнью, в то время как снизу всё покрылось льдом.
…
Особняк зацвёл. И не в том смысле, что уборка была здесь нечастой и теперь со стен можно соскабливать грибы, – сад Эллиота превратился в хаос. На самом деле, это произошло из-за многих факторов.
Эллиот обнаружил присутствие под столом жёлтой папки. Но вместо выговоров лишь молча взял Уоллиса за шкирку и бросил в комнату к Кенни – теперь это были не его заботы. Раз уж они решили поиграть во взаимопомощь, то пусть страдают. Однако Эллиот и представить себе не мог, что вместо того, чтобы перегрызать друг другу глотки, они превратились в ёбаную супружескую пару…
Итак, сад. Уоллис и Кенни теперь занимались садоводством в качестве дополнительной работы, и обязанности свои они выполняли прискорбно: Уоллис позволял себе прятаться за кустами, играя со Стэном, да и не пресекал желание Кенни отлынивать... Под конец дня оказывалось, что в саду никто из них так и не работал.
– Стэн уже линяет, у меня все руки в шерсти.
Кенни прислонился к садовой ограде, и на его лице расплылась ленивая улыбка, когда он наблюдал, как Уоллис борется со Стэном, а хвост пса отбивает бешеный ритм по траве. Солнечный свет пробивался сквозь листву, отражаясь от танцующих вокруг них пылинок.
– Я вчера нашёл под диваном меховое перекати-поле, – Он неторопливо подошёл и плюхнулся рядом с Уоллисом, задев его плечом. Стэн немедленно бросил свою игрушку и уткнулся головой в колени Кенни, чтобы тот почесал его.
– Он тебя любит, видишь, как хвостом машет?
– …Потому что ты его залюбил, идиот, – Кенни подпёр ладонью подбородок, наклоняясь ближе к собаке, – Стэн уже негодный отцу, повезло ему.
– Прям уж ты работаешь не покладая рук, – Съязвил Уоллис, не поднимая взгляда на Кенни, – Мы целыми днями ничего не делаем.
– Ты, может, и не делаешь, а мне на тебя рапорты составлять каждый день надо в письменном виде, –Кенни жаловался, пусть и не особо понимал, как слова вылетали из него до того, как он успевал переводить дыхание, – Ты хоть знаешь, как тяжело вечером всю твою деятельность за день по кускам собирать?
– А я и так помню, что ты делаешь каждый день, – Гордо сказал Уоллис, – Мы с тобой просыпаемся, ты пинаешь меня, чтобы я выключил будильник на твоей тумбочке, потом ругаешь меня за то, что я слишком долго принимал душ, хотя на весь особняк их сорок штук, потом мы спускаемся на кухню и завтракаем, ты пьёшь кофе с тремя столовыми ложками сахара, и притворяешься, что тебе нравится, когда оно горькое.
Потом мы с тобой делаем всю работу за Эллиота, а когда возвращаемся, ты жалуешься на прошедший день и ложишься спать, пуская слюни на подушку.
Кенни не ответил. Профиль Уоллиса остался выжжен на сетчатке его глаза, и ему оставалось лишь зачарованно смотреть на то, как парень поправляет сбитые ветром пряди, не спуская взгляда с пса. Он и не замечал, какие длинные ресницы обрамляют карие глаза, не видел ровную переносицу, линию челюсти, и вряд ли обращал внимание на видное различие между светло-голубым виниром и зубами Уоллиса. А Уоллис всё замечал.
Протянув руку, Кенни вставил маленький красный цветочек в волосы Уоллиса, стебельком дотронувшись до изгиба уха. Стэн резко замер, как и ладони, гладящие его шерсть. Уоллис повернул голову, с оголённым шоком глядя в лицо Кенни, – он был бы удивлён гораздо меньше, если бы парень подстрелил его прямо сейчас. Ладонь отдёрнулась, оставляя цветок в светлых волосах, и Кенни вскочил на ноги, моментально поворачиваясь к парню спиной.
– Надо бы хоть кусты подстричь, а то уже по форме напоминают бегемотьи яйца.
Тихо проворчал Кенни, находя листья гораздо интереснее, чем обретённая его слабостью близость. Уоллис зажал цветок пальцами, не давая ему улететь, и снизу вверх смотрел за тем, как парень неловко потирает залитую румянцем шею.
– Не думаю, что Эллиот заметит, он кроме пути до машины и обратно не запоминает, – Пробормотал Уоллис, стараясь не выдавать собственного стеснения. Цветок был другим уровнем. Они целовались всего раз, а это уже… уже романтический жест. От Кенни. Уоллис резко вскочил с места.
– У твоего отца была же ваза, которую ему подарили на какой-то праздник и он говорил что это бесполезнее скоб на его сломавшийся степлер? Мне она нужна.
– Та, со сломанной ручкой? – Пробормотал Кенни, не поворачиваясь, – Отец не заметит, что её нет. – Он поколебался, затем добавил, – Тебе не обязательно хранить его. Он просто завянет.
Бесцеремонно схватив Кенни за шиворот, он потащил его в особняк, направляясь прямо к двери пустого кабинета Эллиота. Кенни, спотыкаясь, слабо отмахивался, пытаясь ослабить хватку на своём воротнике, но не вырывался. Достигнув цели, он наблюдал за тем, как Уоллис по-хозяйски шарится в шкафу. Он прислонился к столу, скрестив руки на груди.
– Из-за тебя нас убьют, если он снова застанет нас здесь…
Уоллис вытащил безвкусную маленькую вазу с выщербленным рисунком в виде роз, и с мягким стуком поставил её на стол. Кенни сглотнул, его взгляд метался от цветка за ухом до глаз Уоллиса, пока тот устраивал марафет одинокому подарку.
– О, тут ещё вода есть. Эллиот в этой вазе мух топил, похоже.
Уоллис брезгливо повертел вазу и вылил содержимое в окно, заменяя воду на ту, что стояла в стеклянном чайнике на столе Эллиота. Цветок понурил свои красные лепестки, когда Уоллис усаживал его внутрь. Это выглядело нелепо – такая крошечная, хрупкая вещица в жухлой вазе на письменном столе Эллиота, окружённая стопками незаконных контрактов и заряженным пистолетом в выдвижном ящике. Но в то же время это казалось… желанной сменой. Словно сгустившаяся тьма рассеялась под силой одного цветка.
Кенни фыркнул, скрывая дрожь в пальцах сжиманием кулаков. Это было глупо. Он был глупым, когда подарил его, а Уоллис – когда не рассмеялся над ним. Он поднял взгляд, словно видя парня в первый раз.
– Это сорняк, в лучшем случае он завянет.
– Мне раньше не дарили цветов. – Сразу выпалил Уоллис, усаживаясь на кресле Эллиота и принявшись крутиться взад-перёд, не скрывая своей искренности, – И сорняков… хочется, чтобы он хотя бы немного прожил.
Ему никогда не дарили цветы. Этому несносному, но красивому, умному, достойному парню не дарили цветы. Кенни саркастично выдавил смешок, повернувшись к Уоллису, и разбился под его серьёзными кивками. Ему блять реально не дарили цветы? В его двадцатку?
– Много тебе цветов подарили, я смотрю.
Кенни густо раскраснелся, настолько, что Уоллис мог ощутить жар, охвативший его тело. Он помотал головой, в попытках объясниться.
– Пф, кх, нет, я же… ну, не из этих. Ты один из тех, кто должен получать цветы, типа, каждый день. Куча роз или те, фиолетовые, похожие на щупальца и воняющие, – Он махнул рукой, обводя Уоллиса и подаренный цветок, – Это нормально для тебя, не то что у таких, как я.
Уоллис поднял брови, попытки Кенни объясниться только загоняли его ещё глубже. Хотя, на это было... приятно смотреть. Парень вырос душкой в обществе праведных мужиков, дарящих друг другу синяки, а не цветы. Кенни застонал, на секунду закрыв лицо руками, а затем поднял глаза с застенчивой растерянностью на лице. Он знал, что всё портит, но поддразнивания Уоллис облегчали, а не усложняли.
– Нет, не сексисты, просто идиоты. Я из тех парней, которые думают, что минет – это романтический жест, а если девушка ушла от него на утро, а не под вечер, значит он красивый. Наверное, ладно, я был из таких парней… но ты другой! Ты похож на того, кому должны дарить цветы каждый день, заправлять постель, жить с тобой, всё такое. Потому что ты же, эээ…
Он замялся, желая найти эквивалент слову, которое нечасто слышал от других, но считал обидным… а в итоге нашёл ещё обиднее.
Уоллис секунду помолчал, прежде чем расхохотаться, заставив Кенни подпрыгнуть.
– Я думал, ты скажешь 'голубой'!! – Сгибаясь на кресле, он не мог успокоиться, – Ладно, спасибо что не 'гомодрил' и не 'пидорас'!
Стыдливо махнув рукой, Кенни не отводил взгляда. Он был унижен собственным отсутствием умения работать со словами не как охранник хаоса, плюющийся ядом, а как обычный парень.
– Ты же знаешь, что я не это имею ввиду! Просто ты мягкий, не в смысле слабости, а в смысле того, что… тебе не обязательно быть жёстким всё время. Ты не боишься, что кто-то решит напасть исподтишка, не разговариваешь с незнакомцами грубо, придерживая пистолет ладонью.
Кенни опустил руки на стол, – единственная преграда, разделявшая их, – и нависнул над Уоллисом.
– Ты нежный, а я никогда раньше не встречал нежного человека, – Он помолчал, прежде чем вызывающе добавить, – Я думал, что только здесь тебе плохо, а даже вне особняка у тебя не было того, кто дарил тебе цветы. Я даже ничего не знаю о твоей жизни, кроме отцовских файлов и 'Саго'!
Уоллис повертелся на кресле, глядя на Кенни, который стал превращаться в размытое поле. Говорить с ним на такие темы было странно. Разве это не то, что называют 'табу'? Всё-таки, его отец же…
– Ну, был у меня один, Ма-… Мэ? Не помню его имя. По крайней мере я думал, мы с ним встречались.
Кенни сразу же принялся наблюдать за лицом Уоллиса, словно пытаясь уловить на нём скрытые эмоции. Он не знал, что именно искал – ностальгическую тоску, старую любовь или боль... но что бы это ни было, Кенни всё бы заметил.
– Ты не помнишь? Я тоже, раньше, когда встречался с девушками на одну ночь, утром просыпался и даже не помнил их лиц, имён и вообще ничего.
Кенни выдохнул, как будто с его плеч свалился тяжелый груз. Если это было у них несерьёзно, то он смог бы победить этого безымянного Ма-Мэ…
– Нет, мы года два встречались, вместе жили в его квартире. Правда, не помню, когда это было, в колледже или в начале старшей школы…
Кенни чуть не перевернул стол, умудрившись в последний момент удержать его на столе, а себя в настоящем. И правда, почему он так волнуется? Это в прошлом. Всё это осталось в их не общем прошлом: Кенни спал с самыми разными девушками на одну ночь, Уоллис встречался с парнем, Уоллис жил с парнем два года, Уоллис блять встречался и сука жил с каким-то ублюдком два года! Это просто охуеть как долго! Иррациональная ревность перекрыла ему доступ к рассудку.
– И вы двое... Делали всякое? Ай, ладно, неприличный вопрос. Так и что, он не дарил тебе цветы? Или ты из тех, которые "цветы - это пустая трата денег, давай лучше купим кровать побольше".
– Угадал! Мы однажды это обсуждали и я такой «Да, цветы бесполезные, лучше подарить что-то стоящее», но ни стоящее, ни цветы, я не получал.
Уоллис опустил взгляд на цветок, над которым повис Кенни, и растёкся по креслу Эллиота. Это была не та тема, над которой принято грустить или вспоминать с улыбкой – для Уоллиса это было то же самое, что копить на машину и разбить её в первый же день. Долго, муторно и разочаровывающе.
– Он мне первый признался. Знаешь, вычурные слова о бесконечной любви и чувствах, вот я и поверил. Мы с ним жили как соседи по комнате, даже без привелегий: просыпались, приходили с учёбы, в тишине ели, ложились по разным кроватям. Пока он в один день не стал встречаться с девушкой, просто молча приводил её в нашу квартиру и представлял меня как соседа по комнате. Вот я и ушёл.
Руки Кенни сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели. Желание выследить этого ублюдка и заставить его пожалеть о том, что он вообще дышал одним воздухом с Уоллисом, было горячим и неистовым… но он молчал, потому что Уоллису сейчас был нужен не скандалист, а кто-то, кто мог бы его выслушать.
– Да он просто ёбаный трус. Не зная, что делать с таким хорошим человеком, принял тебя за какую-то красивую мебель и запихал в тухлую комнату, пока не нашёл что получше, – Кенни оборвал себя, посчитав это слишком грубым. Он видел слова на чувствах, и не мог правильно их выразить, – Прости, я не про…
– Да, да, это не моя вина и всё такое, Кенни, меня это не ранит и не оскорбляет, это в прошлом, мне на него уже плевать.
Уоллис взглянул на лицо парня, проезжаясь глазами по сдерживаемому гневу, расписанный на его чертах: Кенни выглядел так, словно Уоллис рассказал его собственную историю, которую он забыл. У него никогда не было человека, который был бы так яростно зол не на него, а за него.
Уоллис взглянул на лицо парня, проезжаясь глазами по сдерживаемому гневу, расписанный на его чертах: Кенни выглядел так, словно Уоллис рассказал его собственную историю, которую он забыл. У него никогда не было человека, который был бы так яростно зол не на него, а за него.
– Я просто рад, что этот отвратительный человек не сделал мне предложения или что-то вроде, потому что если бы это было так, – я бы как в мексиканских ромкомах дал ему по лицу и сказал «О, никогда, никогда, сначала букет пышных роз, а потом бублик на пальце!».
Правда. Мужчины отвратительны, Кенни и сам порой думает, каково же живётся девушкам, когда заискивают за ней одни придурки. А здесь ещё и Уоллис… Но говорить это, пока на столе между ними стоит одинокий цветок, подаренный им – было самое жестокое, что Уоллис он когда-либо делал с его сердцем.
– Да, бублик на пальце… – Зажмурившись, как будто в него сейчас полетят осколки оттаявшего сердца Уоллиса, Кенни кивнул, – Букет был бы в сотню раз лучше тупого кольца в коробке.
Кенни выдохнул, удерживая прорывающийся взрыв. Он отвернул голову в другую сторону от Уоллиса, не в силах вынести и силуэта… потому что если бы он бросил на него взгляд, то сделал бы что-то ещё глупее, чем подарок в виде сорняка.
– Какие тебе нравятся? Ну, цветы.
Уоллис нетерпеливо хлопнул по столу, терпение лопнуло. Вскочив с кресла, он схватился за волосы Кенни на затылке, оттянув его голову и выбив тихое 'ай', прежде чем накрыть его губы своими. Они оба не были романтиками, просто парни с обстоятельствами, не позволяющими жить на широкую ногу.
Пташки вылетают из клеток только для того, чтобы построить себе гнездо, чем Уоллис сейчас и занимался, бесстыдно выцеловывая сантиметры губ Кенни за столом его деспотичного отца.