Глава IX
Кенни пытался отстраниться, но его голос больше напоминал беспорядочные выдохи, а сопротивление было неумелым ответом. В его мозгу произошло короткое замыкание: только что он спрашивал о цветах, желая узнать о том, какие же приятные вещи он может ещё ему сделать, а в следующую секунду его голова откинулась назад, и эта же приятная вещь налегла на его губы. Это был поцелуй, совсем не похожий на то, к чему привык Кенни, не был похож на то, что было на крыше.
Это было не 'поддался моменту', это было рьяное и несоскобленное "захотел".
Кенни не отрывал взгляда от Уоллиса, от потряхивающихся от эмоций ресниц, от нахмуренных бровей, от самого важного – от его закрытых глаз. Уоллис знал, что он не будет отстраняться, а сам Кенни понял это только сейчас. Он ответил на поцелуй, его сердце колотилось так сильно, что он чувствовал, как дрожит всем телом под ритм, за собой утаскивая ещё и несчастный стол.
Уоллис наклонил голову, и его пальцы прошлись по шее Кенни вверх – ему не нужно было видеть его, он мог почувствовать. Сейчас его лицо раскраснелось, рыжие пряди растрепались, а уши, казалось, сейчас расплавятся и потекут по шее вниз… С неприличным звуком Уоллис полез дальше – его язык уже свободно скользил по губам и пробираясь между ними, не давая Кенни и шанса угнаться за своей скоростью страсти.
Его рука сместилась с волос по затылку, он заправил рыжие пряди от лица и пальцами принялся ласкать горячий изгиб уха напротив. Весь Кенни был в прикосновениях Уоллиса, и ни на секунду не оставался без этой новой оболочки, накрывшей его физически.
Из Кенни вырвался прерывистый вздох, когда язык Уоллиса скользнул глубже, у него подкосились колени. От прикосновения пальцев Уоллис к своему уху – нежных, дразнящих – у него по спине побежали мурашки. Он вспомнил, что, на самом деле, никогда так не целовался. Не с целью разогреться ради пятиминутного перепихона, а потому что он хочет. Уоллис не торопился, изучая каждый дюйм его рта, шеи, ушей, так, будто он запоминал его, и это оказалось невыносимым.
Ощутив незнакомый импульс ниже, Кенни резко отстранился и вдарил коленом по столу. Ваза качнулась, и он вскинул ладони, успев поймать её, не пролив ни капли и не позволив их цветку упасть. Он тяжело дышал, его грудь быстро вздымалась, и он прятал взгляд, поставив вазу обратно, сглатывая вкус Уоллиса.
– Ты. Что, по-твоему, ты делаешь?
Уоллис бросил взгляд на чуть не упавшую вазу, которая на секунду отделила их от интимной обстановки, но ненадолго. Обойдя стол всего за пару шагов, он приблизился к Кенни, как к уязвимой добыче, схватил его за ладони и оторвал их от вазы.
– Сначала называешь меня пташкой, потом водишь смотреть на звёзды, а теперь решил мне цветы подарить. Ты совсем из ума выжил, или считаешь, что я неприступная девица, которую добиваться надо двадцать лет? – Он сжимал ладони Кенни, его зрачок поглотил радужку, а окрасивший румянец щёки только добавлял накала в заряженный между ними воздух, – Я как бог целомудрия терплю, а ты своими выходками только вызываешь у меня желание тебя сожрать и не оставить ни кусочка.
– Я не… чего?? – Залепетал Кенни, но не мог отвести взгляда от Уоллиса. Представ перед Кенни в таком виде… он стал нравиться ему ещё сильнее. Он не представлял, что это ещё не предел, – Я не специально, я просто делаю то, что я хочу сделать! Я слышу от тебя 'люблю звёзды' и хочу спустить их все, вижу твои глаза, опущенные на Стэна, и эта псина уже не кажется мне бесполезной и противной, я… не знаю я, что я делаю!
Он замолчал, не зная, что добавить – он и так уже много сказал. Как же он мог объяснить, что каждый раз, когда он видел Уоллиса, ему казалось, что он видит что-то чистое, что-то кристально прозрачное посреди слоя железобетонных стен? Что он хотел бы защитить эту нежность, но также испортить, прибрав к рукам?
– Ты меня любишь, вот что ты делаешь!
Сразу вырвалось у Уоллиса и он схватился за предплечья Кенни, словно одно слово чего только стоило… но для него оно было большим. Слишком необъятным, чтобы сказать прямо, но слишком важным, чтобы не проносить его в мыслях. Они оба, запыхавшиеся – Кенни от растерянности, Уоллис - от критически высоко переполнявших его чувств, – стояли посреди кабинета, смотря друг на друга.
– И мне охуеть как нравится быть любимым тобой.
Любовь. Это слово эхом отдавалось в голове Кенни, чужое и пугающее. Он никогда не осмеливался дать этому название, слишком озабоченный тем, как сжимались в груди лёгкие, когда Уоллис улыбался, или как у него чесались руки прикоснуться к нему, когда он был рядом. Но когда он услышал это, когда ЭТО было произнесено вслух – из всех людей, из уст Уоллиса, – это разрубило последний дуб в когда-то непроглядном и тёмном лесу его мыслей.
Они не поняли, кто подался вперёд первым. Может, Кенни осмелел, очарованный его глазами, а может это вновь сделал Уоллис, не в силах терпеть выражение лица перед собой. Руки Кенни впились в лопатки Уоллиса, сминая и царапая, пока он пытался скрепить их тела воедино, с каждым жадным поцелуем прижимаясь всё ближе, ощущая под своей кожей чужое колотящееся сердце. Негаданно, он нашёл в себе уверенность, чтобы спустить ладони ниже, касаясь подола майки Уоллиса и вжал его в стол – так было удобнее.
Млея под поцелуями, Уоллис расслабился достаточно, чтобы дать и Кенни 'посидеть у руля'. Он слегка отпрянул, усаживаясь на край стола, выглядя точно как накрытый шведский стол для тех, кто хоть раз смотрел на него с таким же обожанием, какое было написано на лице Кенни. От непослушных ладоней он не отстранился, лишь переместил взгляд на камеру в углу кабинета, над которой они с Кенни частенько шутили: показывали языки, делали вид, что рвут бумаги, закрывали её тряпкой…
– Надеюсь, точно не работает, – Но даже несмотря на эти слова, вместо того чтобы отстраниться, Уоллис свёл колени, прижимая их к бокам Кенни и не позволяя ему пошевелиться, – Нам Эллиот яйца отрежет и сделает из них ёлочные игрушки.
– Ай, пусть смотрит… мы же просто целуемся.
Уоллис крепко сжал парня между ног, выбив из него воздух и заприметив переход от смелости к шаткому смущению. И как этот ловелас раньше спал с девушками? Он ведь содрогается и корчит милые мордочки, стоит его паху коснуться чужого. В голове Уоллиса не составлялась эта странная формула: Рассудительный взгляд Кенни на банкете, вежливая ухмылка, ровный тон голоса, всё разлилось в стеснительный скулёж и подрагивающие ладони. Точно ли это один человек, или Эллиот на всякий случай создал двух Кенни, и они меняются друг с другом?
– Ты всегда такой, или мне повезло?
– Уф, заткнись, зактнись, я же…
Кенни прервался, когда по второму этажу послышались размеренные шаги. Они оба заткнули друг другу рты ладонями, уставившись на приоткрытую дверь, и как по команде за секунду подумали об одном и том же – шкаф. Прятаться за дверцей старинного шифанера и пропахших отчаянием пиджаках Эллиота, конечно, не было довершением, в котором Кенни нуждался, но чужому взору хотя бы не довелось засечь их обоих.
Кенни попытался нащупать стенку шкафа, чтобы отодвинуть чёртову одежду, но случайно коснулся Уоллиса, от чего тот вдарился головой о перекладину, держащую вешалки. Дверь в кабинет открылась. Затаив дыхание, они оба стояли, не поднимая глаз на щель.
Бор вошёл внутрь, заинтересованный стуком, и заметил вазу. Он демонстративно повертел её на столе, поворачивая голову к шкафу. Ладно Кенни, балда балдой, но Уоллис же должен был понять, что их двоих будет не сложно заприметить, если они будут дёргать дверцу… Тяжело вздохнув, Бор переложил бумаги, изображая бурную деятельность и вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь. Не в его амплуа быть сексуальным терапевтом для двух переросших подростков.
Когда Бор стоял там, у стола, Уоллис зажмурился, уже представляя их обезглавленные тела, и лишь хлопок дверью с удаляющимися от кабинета шагами позволили ему выдохнуть. Тишину оказалось перенести тяжелее, и Уоллис первым её разрушил – он переместил свой взгляд на щеколду, но дверца не распахнулась.
– Старый, гнилой, на одной ножке шифанер с ржавыми замками. И ты захлопнул дверь.
Кенни подёргал ржавую задвижку, и проклятье застряло у него в горле. В шкафу пахло нафталином и дорогим одеколоном Эллиота – удушающая смесь, к которой он никогда бы не смог привыкнуть. Он прислушался к дыханию Уоллис в темноте, и у него вырвался нервный смешок. Шкаф был крошечным, им приходилось стоять, прижавшись друг к другу.
– Ладно, рано или поздно нас кто-нибудь найдёт и вытащит. Скажем, что играли в прятки…
Уоллис напрягся, почувствовав, как Кенни прильнул ближе. Его грудь упирающаяся прямо в ладони, испуганно оставшиеся на своём месте, не давала ему ни минуты покоя… и Уоллис не сдержался. Как можно сдержаться и не смять это пару раз?!
Из горла Кенни вырвался резкий, прерывистый вздох, когда руки Уоллиса сжали его грудь. Кожу под рубашкой покалывало, и он чувствовал, как тепло ладоней Уоллис проникает сквозь ткань.
– …Ещё раз ты так сделаешь…
– Сделаю что? – Смяв грудь Кенни в ладонях, он поднял взгляд, вырисовывая лицо парня в воображении.
– Ты меня лапаешь! – Запищал Кенни, и в попытках отстраниться снёс позади пару вешалок.
– Не лапаю, я просто… проверяю, – Он сжал ладони, чувствуя, как футболка проступает сквозь пальцы, – Всё ли тут на месте… Ты в курсе, что они прыгают, когда ты ходишь? Как две мягкие подушки безопасности.
Он не остановился, и более того, ему пришлось сдерживаться, чтобы не запустить руки под футболку Кенни. Соблазн был велик... и когда его глаза привыкли к темноте, позволив ему больше не заглядывать в щель шкафа, чтобы что-то увидеть, Уоллис почувствовал, что ему не хватает воздуха. И вовсе не из-за ограниченного пространства.
– Ты ещё и на сиськи чужие пялишься, изврат…
Прохрипел Кенни, но желания останавливать его не было. Он никогда не думал о своей груди в таком ключе – просто он старался выглядеть крепким, а не таким, к чему хотелось бы прикоснуться. Но руки Уоллиса всё ещё были там, и то, что он говорил… вселяло новый смысл.
– И они не мягкие, а мускулистые. Я же тяжеловес, трупы таскал, помнишь? – Он пытался казаться защищающимся, но его голос дрогнул, – Таскал, раньше…
Уоллис тут же сдался и поднял глаза. В тесном шкафу каждое движение казалось случайным, но он делал всё это намеренно. Намеренно придвинулся ближе, намеренно встал совсем близко, намеренно коснулся бедра Кенни, не скрывая главного признака своего возбуждения, когда его каменный стояк прижался к чужой ноге. Если они собирались застрять здесь, он мог бы принять это как подарок судьбы и наслаждаться…
– Ну спасибо, что ты трупы таскал, а не гири. Я бы не хотел соревноваться с девушками, что вешались бы тебе на шею.
Кенни сдавленно выдохнул, когда стояк Уоллиса прижался к его ноге, и инстинктивно подался бёдрами вперёд. Темнота шкафа, словно одеяло, укрывала его покрасневшее лицо, но он знал, что Уоллис тоже чувствует, насколько он возбуждён. Им нельзя, не здесь, не в особняке, не в этом ебучем городе, не с их судьбами…
– Уоллис, я… я тебя отшлёпаю, когда мы из шкафа выберемся, прямо на столе!
Кенни тихо шептал, зажмуривая глаза и противясь собственным желаниям в угоду Уоллиса и их чувствам… если бы у него не было достаточно самообладания – он просто стянул бы с парня штаны и всадил, но разве отличалось ли это от его обычных перепихонов по нужде? К тому же… он хочет сделать с ним много вещей. Даже так, без проникновения, ему в миллионы миллиардов раз приятнее. Ему снесёт голову, если он сейчас просто увидит кусок его кожи под одеждой.
– Отшлёпаешь? Кто тут ещё изврат.
Поддразнил Уоллис, скользя ладонями по животу Кенни и поддевая пальцами тугую резинку. Жаль, что нет ремня… может быть, можно было бы устроить порку, но только Кенни. Упрямство его не оттолкнуло его, а только подогрело желание Уоллиса подтолкнуть парня сильнее, подвести к пропасти ближе, на дне которой он уже лежал.
– Не обязательно же нам заниматься сексом, правильно?
Господи. Ему ещё и смелости хватает говорить это слово. Теперь единственный, кто ощущает себя неопытным девственником, это Кенни. Он поджал губы, закрывая глаза и подаваясь вперёд, но его лоб слишком долго не мог коснуться плеча Уоллиса. Он резко распахнул руки, касаясь ладонями стены и дверцы шкафа. Куда… куда это Уоллис полез?
– Я руками по темноте шарить не собираюсь-
– Потерялся? – Уоллис провёл ладонями по бёдрам парня вниз, свидетельствуя о своей пониженной позиции, – Держись. И в рот мне не смей спускать.
Протесты Кенни остались для него пустыми звуками, когда он спустил с него брюки. Может, при свете дня он и разглядеть получше мог, но так даже приятнее. За свою жизнь Уоллис повидал столько мерзких маленьких оттростков, что боялся, как бы не получил себе ПТСР… но когда с той же энергичностью с Кенни стянулось нижнее бельё, по подбородку его что-то… шлёпнуло. И, о боже, он надеялся, что это пистолет. Не бывает таких членов, размером с рукоять, такое только в порно.
– И не… не вдалбливайся без спроса.
Как бы ему не было неловко признавать, но это был первый раз за всю его жизнь. Первый раз, когда он по своей воле брал чей-то член в рот, а не за деньги, первый раз, когда просил о чём-то, не боясь, что это разозлит клиента и тот специально будет делать иначе. И первый раз, когда он сам стоял перед кем-то на коленях.
Он не торопился. Пока Кенни глотал воздух по углам шкафа, он медленно взял всю его длину в ладонь, чтобы было легче скоординироваться – и его губы раскрылись, чтобы сделать ментальный шаг вперёд. Обхватив губами первые пару сантиметров, он обнаружил, что нихуя это не мерзко, как было тогда, раньше. И теперь он даже не знал, с чем это сравнивать. Поддев языком пульсирующую жилку на конце, он поднял взгляд, словно мог что-нибудь рассмотреть. Ему жизненно необходимо видеть его лицо. Он уверен, что такого он ещё не видел.
Вместо этого, всю свою нежность и страсть он выразил в том, что вобрал его глубже. Его горло сомкнулось, на ресницах скопились одинокие слезинки рвотного рефлекса, но останавливаться ему не хотелось. Хотелось только взять его полностью и перекрыть все чужие касания, что когда-либо были на теле Кенни, хотелось показать: вот он я, а всё, что было до меня – забудь как страшный сон.
Он не знал, о чем просил. Продолжать? Прекратить? Его б5дра сами по себе дёрнулись вперед, и он вовремя себя оборвал, быстро замерев и вспомнив предупреждение Уоллиса. Он чувствовал, как внутри у него нарастает напряжение, горячее и настойчивое. Он попытался подумать о чем-нибудь другом – о своём отце, о шкафу, о дурацкой вазе, которую передвинул Бор, о цветке, о его цветке – он подарил ему цветок, а Уоллис…
– Я долго не продержусь, – Слова прозвучали как сдавленный вздох, – Ты меня убьёшь.
– Убью… – Уоллис отстранился лишь чтобы пробормотать, – Пока нет.
– Здесь отказано, под вчерашней подписью… – Секретарь заметила отсутствие внимания и подняла взгляд, – Эллиот. Эллиот!
Эллиот услышал шаги Бора по лестнице и сидел с повёрнутой в его сторону головой, не отрываясь. Его охранник был явно интереснее очередных договорных бумаг с инвесторами… ведь на мафии так далеко не уедешь, а маленькие бизнесы, скрытые на дне, неплохо так чистили их чёрные деньги.
Встретив взгляд Эллиота, Бор, уже выученный каждому его изгибу бровей, моментально заговорил.
– Проверял печати.
Он не стал говорить о том, что полчаса назад видел, как Уоллис тащит Кенни в кабинет, а когда те не вышли, он пошёл на проверку. Эллиоту не нужно об этом знать… по крайней мере пока.
– Массаж тогда оформи мне, уже шея затекла над этими бумагами ломиться, – Эллиот уселся поудобнее, вновь взяв ручку в пальцы, – Так и что, он сколько готов поставить? Вы точно уверены, что это не от Ястребов человек?
– Снова вы про них. Вы что, думаете, раз они уже лет десять в тяжёлом финансовом положении, то к нам в ряды будут просачиваться? Делать им нечего.
Бор стоял позади, не отрываясь от своего единственного задания, – мять плечи Эллиота, – пока вслушивался в разговор. В самом деле, Эллиот был прав. Брать сейчас новых инвесторов было очень опасно: у них будет доступ к их нескольким жилкам, а это, в какой-то степени, позволяло бы им отслеживать местонахождение Эллиота по схеме: его нет там, значит он здесь. И избегать любых контактов с Ястребами не было иррациональным страхом.
Ястребы и Баркинги когда-то были внизу вместе.
После смерти родителей, Эллиот был втянут в мафию не по своей воле. Его приметили, его оставили, может, за мудрую ярость в мальчишеских глазах, а может, им просто нужно было воспитать кого-то под свою систему. Эллиот познакомился с Бором в интернате, и… это уже совсем другая история.
/Когда Лоркан и Эллиот 'спелись', случилось то, что Бор предпочитал не вспоминать. Лоркан предал Ястребов своим уходом: В одну из ночей не вернулся в особняк, а затем и вовсе исчез со всех радаров. Тогда Баркинги и Ястребы работали сообща, и каждый важный человек был для них незаменим, у них сорвалась важная сделка и им пришлось разойтись, как в море корабли.
Через пару лет Эллиот получил письмо, отправленное на адрес его личной квартиры, о которой знал лишь один Лоркан. В письме он извинялся за то, что ушёл, ничего не сказав, а после невзначай добавил, что у него будет свадьба.
Тогда Эллиоту и снесло крышу. Разумеется, ни о каком посещении этого отвратительного мероприятия речи не шло. Из «я в мафии только потому что у меня нет выбора» он превратился в настоящего лидера, руководил с душой, вкладывал все силы, не спал ночами, рисковал, делал всё, чтобы стать выше, стать лучше, стать тем, кого можно назвать "жаль, что потерял". Но Лоркан не жалел. А стоило Эллиоту заявиться в его дом и увидеть эту семейную идиллию, как он расплавился.
Он принял бы его любым. Он любил видеть его счастливым, но ненавидел, что когда-то он был причиной его счастья. «Ганнес Саго» была прилежной женой, хорошей матерью, но для Эллиота она как была пустым звуком, так и осталась им. Она – просто человек из настоящего, а он – человек прошлого, человек Лоркана, он единственный, он, и больше никто.
Но шли года, и Уоллису исполнилось пять. Лоркан стал подумывать о том, чтобы переехать в другую страну, навсегда оставить своё прошлое. Оставить Эллиота. Тогда они вместе поехали на последнее дело. Эллиот уговаривал его неделями, говорил, что это просто выдача товара, и он хочет последний раз провести время со своим другом. Доля правды в этом была – Эллиот хотел показать, что Лоркан потеряет, если выберет семью, а не его. Но он не учёл, что Ястребы пожелают поквитаться за подставу Лоркана, выросшую его уходом. За ним был большой долг, и вместо договоров он достал пистолет.
Эллиот не смог прикрыть его спину./
– Бор. Бор! Бор!!!!! – Эллиот хлопнул мужчину по ладоням, сжавшим его до синяков, – Соглашаться или нет?
– Договорённость подписывать или нет?
– …Не… – Бор выпустил плечи Эллиота, растерявшись, – Решайте сами. Я не уверен, что это хорошая идея.
– Значит, оставим это на потом.
– Вы куда? – Секретарь встала с места, собирая бумаги и уже готовясь идти за Эллиотом, но остановленная ладонью Бора, – Вы же должны понять, это отложений не требует…
– У нас график работы до шести вечера, уже шесть и две минуты. Эллиот не любит, когда планы рушатся.
Бор развернулся и внезапно заметил, что Эллиот исчез… кабинет!! Кабинет с двумя придурками внутри!! Он быстро направился за ним, его широкие шаги были способны разрезать весь особняк за минуту, и он добрался до кабинета как раз в момент, когда увидел, как напряглись плечи Эллиота… попадос.
– Как они щеколду сломали? – Эллиот подошёл к открытому шкафу, наклонившись и подняв разбитый металл, – Шифанеру сто лет в обед, а они всё доканывают.
Эллиот распахнул шкаф, впуская внутрь свет. Все его шикарные одежды были помятые, но ещё хуже – на нескольких поваленных вешалках было явно доказательство… непристойных действий. Липкая белёсая жидкость покрывала его костюмы.
– Блять! Они надрочили в мой шкаф! – Эллиот медленно протянул руку и отодвинул вешалки. Его любимый зелёный костюм, приехавший из Италии, был жестоко осквернён и порван, – Бор, они разорвали мою ласточку!
Бор подавил смешок, скрыв его за одиноким кашлем, и спрятал за спиной вазу, оставшуюся на столе.
– Я их блять вперёд ногами вынесу – Пробормотал Эллиот, оскорблённый, – Выброси.
– Шкаф? – Он не понял, – Мне… вызвать клининг?
– Нет. Выкинь шкаф со всем содержимым, я даже смотреть на него не могу… мне надо выпить. Боже… я думать не хочу, что здесь было.
Эллиот был явно в хорошем настроении. В любой другой день он бы просто пристрелил их обоих или заставил стирать всю одежду руками. А может, работать, чтобы купить ему точно такую же, новую. Бор оставил бумаги на столе и оглянулся на вазу, прежде чем последовать за Эллиотом.