Глава XIII
Операция прошла успешно. Пусть и пришлось делать переливание, но Уоллис выкарабкался – хоть и теперь его рука была неподвижна, крепко привязана к боку, он ощущал себя вполне хорошо. Потребовалось сделать немало усилий, чтобы из разреза достать осколки кости, проверить, не пробила ли пуля лёгкое, поставить трубки… однако Вагнер справился, и гордо вышел из операционной, пока за ним ехала носилка с Уоллисом, которого перемещали в обычную палату. Он ещё не отошёл от наркоза, однако прогнозы были хорошие.
Кенни следовал за медсёстрами, уговаривал хирургов и врачей, и всё же ему удалось пробиться в палату Уоллиса. Силас наблюдал всего минуту, убеждаясь, что парень жив, и вышел, закрыв за собой дверь. Кенни всегда не любил больницы, ведь был в них слишком часто в детстве. Стерильность, запах лекарств и спирта, грустные лица… это было терпимее, чем вид хлыщащей крови, насквозь торчащих костей и отсутствия конечностей. Рана Уоллиса не задела важных тканей, однако, как и было ожидаемо, ему поставили трубки – по повязке вниз стекала мутная жидкость, следы инородных веществ, что занесла туда пуля.
– Придурок! Какой же ты придурок.
Тихо пробормотал Кенни, стоя над Уоллисом вплотную. Он не желал брать стул – он ведь не устал, чтобы сидеть. Он хотел видеть его полностью, контролировать его вдох и выдох, знать, что он живой. Когда датчики пульса слегка ускорились, Кенни наклонился и схватил парня за здоровую руку, не отрывая взгляда от его лица.
Первое, что почувствовал Уоллис, когда открыл глаза, было ощущение отсутствия руки. Посмотрев вниз, он увидел, что она на месте, и слегка расслабился... но тщетно. Опущенное на него лицо Кенни вбили воспоминания по его мозгу, как отбойным молотком.
– Ты что... А, я! Я живой, кх!!
Прохрипел Уоллис и согнулся пополам в попытке прочистить горло. После операции всё внутри словно в пустыне. Кенни потянулся за пластиковым стаканчиком и наполнил его водой из кулера. Его движения были странно нежными, когда он обхватил Уоллиса за затылок, поддерживая его голову, чтобы помочь ему сесть ровно настолько, чтобы не подавиться водой.
Пока Уоллис жадно пил воду, он смотрел на него с неотфильтрованной любовью. Парень выглядел как пьяница: уставшие глаза, волосы, напоминающие сальное сено и опухшее лицо. Но Кенни, даже видя такое, считал его самым красивым человеком на планете… пусть никогда бы не сказал этого вслух. Когда Уоллис отстранился, достаточно напившись, он медленно сел на край, подогнув от себя одеяло.
– Уоллис, я… думал, что скажу тебе, когда ты очнёшься. Так много произошло, я всё время думал… думал о себе, о том, что я всю жизнь как в клетке, что и ты тоже здесь, и, почему-то, я никогда не задумывался о том, что однажды ты уйдёшь. И когда это произошло я испугался. Испугался, что мы больше не увидимся, что никогда ты не узнаешь, как сильно… как сильно я…
Кенни замялся. Грандиозные слова, что он доказывал из раза в раз одним лишь дыханием рядом, никак не давались ему сойти с языка.
Уоллис дёрнул ногой, задевая парня и выводя из мыслей. Его глаза ни на секунду не сводились с лица, которое он так давно не видел вживую, не во сне, он не мог понять, как голос, что становился для него желаннее свободы, теперь хотел обратиться в красивые слова.
– Я знаю. Я тоже это чувствую.
Кенни замер, внезапно ощущая всепоглощающую робость. Хотелось протянуть руки, ухватить парня в объятия, проговорить миллионы признаний, но он остолбенел, глядя в карие глаза. Чего мог ожидать Кенни, отказа? «Мы просто друзья»? «Я не готов к отношениям»? Глупо ему было волноваться и мешкаться, ради него Уоллис отдался Ястребам, подложился под пулю, готовил торт, мирился со всеми обязательствами, помогал ему, и чёрт знает что ещё, пока он сам был у чёрта на куличках! Он тоже его любит.
И даже несмотря на всё это, Кенни не верил до последнего. Как можно верить в любовь с таким чудным человеком… Уоллис сделал для него так много, даже когда он не делал для него ничего в ответ. Уоллис даже не осознаёт, как сильно его любят, и всё равно смеет продолжать любить так, как хочется ему.
И Кенни проклял всё, на чём свет стоит, лишь услышав о прошлых отношениях, где к Уоллису относились как к мебели… такое больше не повторится. Он никогда не заставит его чувствовать себя обыденностью.
Уоллис долго наблюдал за противоречием эмоций на лице Кенни, но ему это быстро надоело. Мало ли что парень сейчас себе надумает? Или уже думает. Чёрта с два он позволит Кенни испортить их первый романтичный момент!
– Ну и какого хуя ты расселся, иди сюда и обнимай меня, у меня только одна рука!
Кенни вышел из своего состояния каменной статуи и осторожно подполз ближе по койке, неловко подняв ладони и положив их на плечи Уоллиса. Он боялся, что его тело все еще слишком слабое для объятий после операции… Но вновь почувствовав теплое дыхание Уоллиса на своей шее, он расклеился.
– Я по тебе скучал… Спал в твоей футболке.
Уоллис был искренне удивлён, глянув на Кенни, напоминавшего ему обиженного щеночка, что продолжает вилять хвостом даже в таких чувствах. Кенни в его футболке… звучит ещё более невозможно, чем Эллиот, отказавшийся от попыток сделать из своего сына солдата. Но такова их реальность.
С новообретённым приливом нежности Уоллис схватил парня за щеку и потянул, испытывая рьяное желание покусать его лицо.
– Ай, хочешь тоже секрет? Я нашёл фотографии в мамином альбоме. Моя любимая та, где ты маленький, в дурацких синих колготках, со слюной на губах, и пытаешься повиснуть у меня на шее. Я каждый день смотрел на эту фотографию и думал, как было бы забавно, если бы ты не вымахал, как я, и мог бы продолжать цепляться за меня… А теперь, похоже, я единственный, кто может на тебе повисеть.
– О боже, я даже понятия не имел, что у меня есть детские фотки!
Кенни опустил голову в попытках спрятаться от взгляда Уоллиса – это ему нравилось. Когда он смотрит на него так, как будто хочет одновременно обнять, поцеловать и съесть… он не привык к такому отношению к себе, и вряд ли смог бы когда-либо привыкнуть. Стянувший кожу румянец распространился от лица по шее, и Кенни выдохнул, напряжение в теле теперь ощущалось как канат, переброшенный на другую сторону, там, где был Уоллис.
– И разве… тебе было не грустно на это смотреть? Где я слюнявый карапуз, а потом вырос придурком.
– Грустно? Ты что, думаешь, мне не нравится, что ты придурок? – Уоллис скользнул ладонью по шее парня, стараясь прижаться к нему достаточно близко, – Мы с тобой оба друг друга стоим. Я сбежал, зная, что ты отхватишь от отца пиздюлей, а ты зуб мне выбил. И потом? Потом мы целовались на крыше.
– А, так тебе нравится? Вся эта хуйня с «гангстер полюбил простушку и изменился»?
Кенни прижался лбом к ключице Уоллиса, прикрывая глаза. Его плечи затряслись от сдерживаемого смешка – облегчение, вот что это было. Уоллис не искал в нём идеального парня с модельной внешностью, ростом в два метра и при деньгах. Он влюбился в него… когда? Он, кажется, не спрашивал. Кенни считал, что все эти разговоры для обычных семей, где дети в пижамах будут просить родителей рассказать историю любви. Но теперь всерьёз заинтересовался.
– И… с тем Ма у тебя тоже были такие отношения?
Он пытался подвести к сути, однако вышло ещё страннее. Он ведь не был ревнивым собственником. Вроде бы… по крайней мере, до Уоллиса не был.
– Кто из нас ещё простушка, придурок! И нет, те отношения были скорее как зависший на рабочем столе ноутбук – что-то есть, ссоры и симпатия, но ничего более.
Уоллис отпрянул от парня, глядя в тёмное окно, где светил один единственный фонарь. В самом деле, он никогда даже и не держался за руку…
– Он считал, что нельзя афишировать наши отношения, поэтому для всех его друзей я был соседом по комнате. И когда мы гуляли он всегда говорил соблюдать расстояние, вдруг кто-то увидит нас слишком близко… а ещё говорил «тебе лучше бы преподавать нормальный предмет, зарплаты больше будет». Как-то так.
– Найду его и заставлю сожрать пулю.
– Уоллис, это нечестно. И ты встречался с ним два года? С… этим? Я просто не понимаю! Ты именно тогда нарастил на себе защитные слои, или церемонился с ним? Он же не достоин тебя, любой дурак поймёт.
Кенни искренне не понимал, как можно терпеть человека, который ничего не делал. Несмотря на то, что сравнивать ему было не с чем, можно было всегда обратиться к истокам! В мафии, если ты плохо выполняешь свою работу, тебе либо урезают доступ к очагам, либо лишают платы. А этот ошмёток продержался рядом два года, отравляя жизнь Уоллиса…
– Секс был настолько хорош или он тебе ноги целовал? Другого объяснения не найду.
Уоллис ущипнул парня за плечо, заставив его слегка отскочить и встретиться с ним взглядом. Такие вопросы были слишком… запутанные. Кенни, похоже, не понял саму суть и думал, что Уоллис уже бывалый.
– Я девственник. Это во первых! А во вторых, думаешь, мне было выгодно устраивать ему истерики? В самом деле, Кенни, я просто привык жить там, где меня не ценят. Достоин он был или нет, уже плевать.
Выпалил Кенни, но тут же себя оборвал. Уоллис всегда был таким самоуверенным, непоколебимым, поэтому он и считал его каким-то секс-божеством… к тому же, как можно жить с ним под одной крышей и ни разу не захотеть задёрнуть ему футболку? А может, он был извращенцем? Кто разберёт, уже неважно! Важно то, что непорочный ангел прямо перед ним, а он, как тайландская шаболда, ходил по рукам. Теперь Кенни даже жалел, что не хранил себя так же…
Хотя, это было очевидно. Как Уоллис, с таким никудышным бойфрендом, мог подумать об этом? Для парня ничто не бывает просто так, всё всегда имеет смысл – вот что вынес Кенни за всё пребывание Уоллиса здесь.
На реакцию Кенни он лишь закатил глаза, неконтролируемо заулыбавшись. Он был таким по-милому глупым, что хотелось поворошить улей ещё сильнее, пока оттуда не вылетят разъярённые осы. Откинувшись на подушку, слегка поглаживая предплечье Кенни, он добил его.
– А ещё мой первый поцелуй был тогда, с тобой на крыше в твой день рождения. Сначала я просто хотел стряхнуть с тебя пепел, но когда ты так робко положил мне на затылок ладонь, я подумал: "Хватай и беги", и я схватил.
Уши Кенни были багровыми, настолько, что одна искра могла бы взорвать его голову, как газовый баллон. Он считал, что для Уоллиса это была просто передышка от тяжёлого дня или импульсивное желание! Он никогда не думал, что Уоллис мог этого хотеть.
– А я подумал, что был слишком настойчивым и всё испортил, что слишком вчитываюсь между строк и надумываю лишнего, поэтому хотел провести банкет с кем-то, лишь бы стереть с себя позор!
Кенни не успевал делать вдох, слова лились будто с разрушенной дамбы, и он не сводил взгляда с Уоллиса. Ему хотелось, чтобы и он знал… ведь узнать эту правду ему сильно понравилось, и ничего с собой поделать он не мог.
– Я же не гей, я думал… что вдруг ты просто со мной играешься или что-то вроде.
– Я знаю, что ты не гей, поэтому, когда ты красовался образом банкетного ублюдка, весь такой надушенный и с уложенными волосами, я подумал, что был настолько плох, что тебе пришлось перебить это ночью с кем-то другим!
Уоллис засмеялся над абсурдностью и непониманием, что были глубоко зарыты внутри и сейчас расцвели… но они всё ещё были здесь. В больнице, оставленные друг на друга.
– Похоже, историй любви я от тебя не дождусь. Придётся обоим сесть за написание, и я убью тебя на месте, если в конце мы не состаримся вдвоём.
Кенни выдохнул, недоверчиво покачав головой. У него закружилась голова.
– Ты правда хочешь выполнить клятву и остаться со мной так надолго?
Мысль о будущем – реальном будущем, в котором Уоллис будет рядом с ним несмотря ни на что – казалась ему мечтой, о которой он никогда не отваживался подумать.
– Оставь это мне, я убью любого, кто попытается увести тебя, а если я тебе когда-нибудь надоем… придётся напоминать тебе, что я буду ходить по пятам и плакать тебе в плечо, чтобы ты меня не бросал. Неплохое психологическое давление? Можем ещё добавить утренний подъём в шесть утра, чтоб первое, о чём ты думал, это моя злая рожа.
– Мы ещё не съехались, а ты уже придумал сюжеты о нашем расставании? Нарциссичный манипулятор.
Уоллис ткнул парня под бок и протянул руку, заваливая Кенни на него сверху, прижимая его голову к своему здоровому плечу. Такое будущее ему и нужно было, где есть вечно тревожный, но честный Кенни. И, может, небольшой балкон, где они могли бы проводить вечера, глядя на небо? Ах, сначала ему бы пройти курс реабилитации.
– Когда ты приходил ко мне утром и будил своим дурацким "поднимай зад, пташка", я смотрел на твоё усталое лицо и думал: "Почему этот идиот такой пунктуальный, неужели я не могу поспать еще пару минут?"… И почему "пташка"? Я действительно так похож на Ястребов, что получил птичью кличку?
– Потому что ты был как птичка в клетке, вечно щебечет и бьётся о прутья, всюду летят перья. Но для Ястреба ты слишком свободолюбив, вместо гнезда ты скорее отстроил себе пентхаус, чтобы глядеть в ночное небо.
Объяснился Кенни, стараясь не вдаваться в подробности, что всплыли позже. Сначала прозвище показалось ему обидным, чем он пытался играть, однако потом это приобрело некий символизм, а затем и его секрет: Он особенный. Не потому что появился и стал светить красивым лицом, а потому что уживался с ним и, сам того не понимая, превратил бесконечную каторгу в рай на Земле. Уоллис научил его слишком многому, чтобы не считать его своим единственным.
Подняв взгляд, в притворной обиде Кенни добавил.
– И это мило, в отличие от 'придурок' и 'уёбок', которыми ты меня называешь.
– Да ладно, у меня тоже милые прозвища! "Ублюдок" – это почти как "Мой дорогой", – Уоллис улыбнулся, обнимая Кенни и прижимаясь щекой к его макушке, – Но за "пташку"… может, мне стоит быть с тобой помягче. Совсем чуть-чуть. Только не привыкай, иначе мне это начнёт нравиться, и я буду называть тебя "мой любимый" при всех.
«Мой любимый», шутливо вылетевшее с губ Уоллиса, словно имело радиацию, моментально поразившую Кенни. Так вот в чём дело… называть другого милыми кличками это одно, но получать их от такого человека – совсем другое. Сщурив глаза, он опустился лицом в ключицу Уоллиса, чувствуя, что ещё раз нечто такое осядет на них обоих, он просто вспыхнет и сгорит.
– Лучше уж продолжай быть грубым… – Пробормотал он, не поднимая глаз, – Сердце удар попустило.
Уоллис секунду помолчал, словно выжидая удобный момент, прежде чем с довольным лицом обхватить парня – одной только рукой он смог прижать его к себе, создавая на больничной койке месиво из двух тел. Он злорадствовал, определённо, но это было в лучшем смысле… ощущение, что его слова могут повлиять на Кенни в таком смысле, было слишком приятным, чтобы скрывать его.
– Ай, вот же придурок, если мне руку не отрубят, сожму тебя так, что все волосы выпадут, как у Бора.
– Волосы Бора выпали потому что он старый, ещё из-за стресса в лице Эллиота, а не потому что его кто-то тискает! И ты вполне справляешься и с одной рукой…
Прокряхтел Кенни, прежде чем прикрыть глаза. Уоллис, как ему казалось, совсем не обеспокоен ранением… явно не так, как Кенни. Всю жизнь его окружало насилие, кровь и открытые раны, он не морщился даже от вида самых жестоких убийств, происходящих на глазах, но почему-то плечо Уоллиса, забинтованное и прикреплённое к боку, дренаж… казалось ему самым больным ранением в мире. Если бы он мог, повернул время вспять и заставил бы себя подстрелить, вот что было у него в голове.
– И рука твоя будет в порядке, несмотря на то, что сейчас выглядит плачевно. Потом буду сам менять тебе повязки, если ты не справишься.
Менять повязки. Уоллису мерзко даже смотреть на то, что под ней, а Кенни предлагает помощь. Он повернул голову, оставив на рыжем виске поцелуй, прежде чем тихо пробормотать мысли вслух.
– Совсем тебя не понимаю. Перед тобой мужик за двадцать с грязными волосами, щетиной и гнойным кровоточащим плечом, а ты умудряешься ластиться. Ты и впрямь странный…
– Я? Ты здесь единственный странный. Сбежал, напугал меня до усрачки своей фальшивой смертью, я ведь даже… чуть себе мозги не вынес.
– Ты что, из ума выжил со своими пистолетами? Я тебя сам убить готов буду ещё раз о таком подумаешь. Подожди, я умер?! – Уоллис едва ли удержался от вскрика, переварив информацию, – И когда?? Ой, это плохо. Это же я теперь будто какой-то беженец, без документов, без ничего!!
Кенни заёрзал на месте, закатывая глаза от волнения Уоллиса. В этом был смысл… за исключением того, что всем нужна была смерть сына Лоркана, человека, который, согласно многочисленным слухам, сотрудничал с Баркингами, обладал большим авторитетом и влиянием. Не парня со сложным прошлым и странной фамилией.
– Если ты Уоллис Саго, то ты определённо мертвец. Но, если мне не изменяет память, ты Гушкарти.
Выдохнул Уоллис, но теперь понял, что злится по другому поводу. Сжав волосы Кенни в ладони, он поднял его голову на себя, ругаясь, словно на ребёнка.
– Ты себя убить пытался! А если бы у тебя вышло? Ты что, подростковый максимализм не перерос?! Да даже если бы… если бы я был мертв, Кенни, на мне ведь не заканчивается твоя жизнь. Я бы не хотел, чтобы ты умер, никогда.
Тёмные глаза Кенни на мгновение оторвались от пристального взгляда напротив, прежде чем снова впиться в него. Он с трудом сглотнул, слюна словно превратилась в кисель, едва протекая вниз.
– Я понимаю, что для тебя это бред и подростковое дерьмо. Просто… ты бы смог вернуться к нормальной жизни, если бы умер я.
Замолчав, он с трудом подбирал слова. Как же объяснить, что существование Уоллиса – единственное, что делает его собственное терпимым? Что без него каждый вздох, каждая выпущенная пуля, каждое мгновение, проведённое в богом забытом особняке, – это просто ожидание следующей встречи с ним?
Хватка Уоллиса на волосах парня расслабилась, но лишь чтобы пройтись ниже, по изгибу его шеи и останавливаясь на затылке. Его пальцы вкружились в пряди в каком-то мнимом спокойствии, когда он наконец нашёл то, что и нужно было Кенни – правду.
– Не было у меня нормальной жизни, и шансов к ней тоже. Силас знал, что ты придёшь на суд, знал, что ты останешься в живых, даже если бы и нет, то… придумал новый план. Ястребы запрятали бы меня в какую-нибудь страну, дали шанс на заработок и… что? Уоллис Гушкарти, учитель бесполезного предмета, после скудного дня на работе смотрит в окна своей дорогой квартиры, представляет рядом 'паренька, с которым ничего не вышло'? Кенни, я бы никогда не убил себя, ты прав. Но каждый день, открыв глаза в своей спальне, и в последний раз закрыв их, когда остановится моё сердце – я буду думать о тебе. Мы друг в друге выжжены.
Всё это время Кенни казалось, что он единственный, кто держится так крепко, кто в попытках угнаться за своим счастьем, за своей судьбой, растворяется в руках Уоллиса. Но теперь, услышав эти слова, он смог вдохнуть полной грудью. Уоллис не считает это удачной интрижкой, не мог бы назвать этот ужас из неумелости и ошибок конфетно-букетным периодом, и точно бы никогда не подумал «Ну, это был опыт». В этом дерьме они варились вдвоём, с самой первой минуты рождения Кенни.
Ранимо, как растерянный ребёнок, Кенни поднял взгляд на Уоллиса. «Правда-правда?», «Честно-честно?» – всё, что вертелось на языке, он мог передать одними глазами.
… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
– Аа, блять!!
Уоллис сжал предплечье Кенни с силой, способной стянуть с него кожу, как полиэтиленовый пакет. Целый месяц он проходил реабилитацию: принимал антибиотики, обезбаливающие, терпел уколы, физиотерапию, перевязки. Так незаметно и пролетели половина мая и июнь. Но сейчас он был в моменте, том, где терпел непослушный катетер, что при каждом движении руки грозил ему ещё одной вспышкой боли. В попытке оставаться в уме, он сжимал и разжимал ладонь на руке Кенни, и не нуждался в утешениях – он нуждался в ёбаном снятии этих мучений!!
Откинувшись на подушку, он бросил на Кенни испепеляющий взгляд. Катетер на руке был уже три дня, и это был последний, что помогал ему вводить антибиотики. Но к боли он ещё не привык, и видеть эту картину Кенни было далеко не впервой.
– Спроси этого ёбаного профессионала, сколько мне еще так лежать!
– Уже спрашивал, до вечера. У тебя ещё не спала температура, поэтому перед тем, как выписываться, нужно ещё полежать. И если будешь так сжимать, то катетер потом может понадобиться и мне!
Терпеливо сжимая кулак, Кенни прерывисто втянул воздух: больно до пиздеца, откуда в Уоллисе столько силы?! Но в самом деле, так они хотя бы оба ощущают похожую боль… вряд ли ему это может не нравиться. За этот месяц он видел многое, то, что никому не доводилось. То, как Уоллис воюет за собственный зад, не желая подставляться под уколы, то, как с ворчанием терпит иглы в венах, и даже то, как посреди ночи будит его и зовёт отвести в туалет, чтобы не рухнуть на пол.
Недовольные возгласы Уоллиса прервала женщина, вошедшая в палату.
– Вы родственник? Нужно подписать бумаги.
– Ээ… подпишу, – Кенни оглянулся на Уоллиса, который сильнее сжал его руку, – Пташка, значит, мы сегодня выписываемся.
– Не пташкай мне тут, подлиза…
Уоллис отпустил руку парня, но провожал его взглядом до самой двери, пока она не захопнулась. Выписка… это хорошо. Ему нужно будет немного покоя, обработка раны, лечебная физкультура и прочая дребедень. Однако, проблема кроется в другом – им некуда идти. В особняк им ход закрыт, да и не особо им хотелось, а других вариантов нет. Кенни, скорее всего, предложил бы снять квартиру или что-то вроде, но насколько хватит доброты Бора в виде суммы на карте знать они не могли, нужно экономить. В итоге остаётся один лишь вариант…
Стоило Кенни вернуться в палату, Уоллис сразу кивнул в сторону его телефона, валяющегося на тумбочке.
– Я диктую номер, ты даёшь мне трубку.
Кенни фыркнул, но спорить не стал. Принявшись записывать номер, он нахмурился. При мысли о том, что Уоллис позвонит кому-то, – кому-то, кого он не знает, – у него самого поднялась температура. Но будь план его – Уоллис бы выслушал.
Он старался говорить непринуждённо, но в его тоне чувствовалась резкость. В больнице, где он был единственным постоянным клиентом Уоллиса, промывал его раны и не спал всю ночь, когда боль не давала ему уснуть, он и забыл, что вне их маленького мира существует прошлое, где Уоллис был один. Но этот месяц уже достаточно сделали его территориальным: ему не нравилась идея делить их общее с Уоллисом время с каким-то неизвестным номером.
– И карту у нас всё ещё не отняли, если что. Деньги не проблема.
– Деньги не вечные, Кенни, мы теперь сами по себе. – Уоллис положил переданный ему телефон на плечо и наклонил голову, вслушиваясь в гудки, – И не будь такой колючкой, пара недель восстановления и я смогу устроиться на работу и спасти наши нищие задницы. А пока…
Женский грубый голос из телефона заставил Уоллиса заметно напрячься. Он поднял взгляд на Кенни, качнув головой. Этот ревнивый придурок не меняется…
– Привет, тётушка. Как у тебя дела?
У Кенни сжались ладони в кулаки. Конечно, семья. Он скрестил руки на груди, прислонившись к стене в попытках выглядеть обычно, но по его лицу было видно, что он готов рвать и метать. Он наблюдал за лицом Уоллиса, пытаясь прочесть его эмоции, по напряжению в его плечах, по тому, как он избегал смотреть ему в глаза. Кенни захотелось выхватить телефон и сказать этой тётушке, что Уоллис теперь имеет того, кто позаботится о нём, и что им больше никто не нужен.
На самом деле, он просто боялся. Уоллис вернётся в семью, в мягкое место, где не было и следа мафии, и поймёт, что заслуживает этого, а не тех непонятных и ненужных трат времени на Кенни. Разве не сюда Уоллис пытался сбежать с особняка? Разве не здесь у него было такое сложное детство, но единственный дорогой человек?
Завидев на лице Кенни знакомые эмоции, Уоллис слегка передвинулся, поморщившись от боли в руке, где давил катетер. Он протянул ладонь, глянув на парня и жестом позвав его к себе ближе, чтобы привычно взять его за руку.
– Да, всё в порядке. Ага, это было бы очень удобно, спасибо, и я, если что, не один.
Уоллис слушал голос тёти, ставший беспокойным из-за его внезапного исчезновения и появления практически через год. На прямой вопрос она получила такой же прямой ответ.
– Да, ухажёра приведу. Мы много места не займём, это на пару недель.