and comes from a country far away as health

Я давно хочу ввести рубрику «life imitates art» — для экранных диалогов, которые моментально опознаешь, потому что когда-то был их свидетелем или даже сам принимал в них участие. Пару дней назад сильное ощущение дежа вю мне подарил фильм «Фрэнк» Ленни Абрахамсона. Главный герой фильма, Джон, мечтает сочинять музыку, но у него не выходит — он то невольно копирует чужие хиты, то выдает набор бессвязных слов, которые едва ли можно назвать песней. Совершенно случайно ему удается присоединиться к музыкальной группе The Soronprfbs в качестве клавишника. В отличие от Джона, Фрэнк — солист и душа группы, который никогда не снимает внушительную маску из папье-маше — постоянно находится на творческой волне и черпает вдохновение в самых обыденных вещах. Хотя остальные музыканты относятся к Джону, мягко говоря, недружелюбно, он полон решимости стать для них своим и разгадать секрет одаренности Фрэнка.

Некоторое время спустя Джон, как ему кажется, находит источник своих неудач: в его прошлом не было достаточно тяжелых испытаний, следовательно, ему нечем поделиться со слушателем. Фрэнку, в то же время, диагностировали психическое расстройство, и тот факт, что он наотрез отказывается расставаться со своей маской, свидетельствует о том, что оно всё ещё управляет его жизнью. Видимо, способности Фрэнка объясняются болезнью, и если Джон доберёт необходимый травматический опыт, у него тоже получится творить.

Эта точка зрения часто превалирует, когда заходит речь о талантливых людях с психическими заболеваниями. Меня, например, преследует отрывок из «Антихрупкости» Нассима Талеба... Оговорюсь сразу, что я не читала эту книгу целиком и не прошу слепо доверять моим суждениям; в конце концов, среди экономистов существует почти что культ господина Талеба, и он наверняка вырос не на пустом месте. Однако я никак не могу осознать, за что его так превозносят, поскольку не считаю его теории каким-то сверхъестественным откровением. Так или иначе, в «Антихрупкости» он пишет:

В острых и патологических случаях лекарства необходимы, но эти случаи редки, между тем для меня колебания настроения, печаль и тревога — это второй источник разума, а возможно, что и первый. Я смягчаюсь и расслабляюсь, когда идёт дождь, становлюсь более задумчивым, пишу все медленнее под стук капель по окну, который Верлен назвал «всхлипами» (sanglots). Временами на меня наваливается поэтическая меланхолия, которую португальцы именуют saudade, а турки — hüzün (производное от арабского слова, означающего «грусть»). Иногда я испытываю ярость, меня распирает от энергии, и тогда я меньше сочиняю, больше хожу, делаю что-то спорю с учёными, отвечаю на письма, черчу графики на досках. Зачем превращать меня в растение или в счастливого имбецила? Если бы прозак продавался в аптеках в позапрошлом веке, сплин Бодлера, мрачное настроение Эдгара Аллана По, поэзия Сильвии Плат, плачи и причитания многих поэтов, всё то, что живо, не имело бы и малейшего шанса…

Этим отрывком можно отлично проиллюстрировать причины моей антипатии к Талебу. Всего в двух абзацах он умудряется а) изойтись самолюбованием (не могу иначе объяснить эти лингвистические упражнения на пустом месте), б) тоном абсолютной уверенности изложить идею, которая является, как минимум, дискуссионной. Мало того, что он имеет смелость сравнивать свои перепады настроения с состоянием людей, которые большую часть жизни сражались с биполярным расстройством или депрессией — он идёт дальше, утверждая, что вне болезни творчество было бы для них недоступно.

Возьмем биографию Сильвии для примера (к слову, Талеб упускает, что она не один год провела в терапии и принимала антидепрессанты). Мы никогда не узнаем, чего она могла бы достигнуть, если бы была здорова или сумела выйти в ремиссию. Существует ненулевая вероятность, что она опубликовала бы гораздо больше стихотворений, обогатила бы американскую прозу, и уж наверняка не оборвала бы свою жизнь в тридцать лет. Подозреваю, что болезнь замедляла её литературные успехи, а не способствовала им.

Похоже, что Абрахамсон тоже не согласен с Талебом. В конце фильма после череды драматических событий Джон знакомится с родителями Фрэнка. Оказывается, семья у него была совершенно нормальная — такая же, как и у Джона. И, хотя болезнь наложила отпечаток на его творчество, не она послужила катализатором. От природы Фрэнк оказался более талантлив, но, как только хрупкая подпорка для его психики рухнула, он лишился единственного и самого главного дела своей жизни — музыки. Джону тоже искренне сочувствуешь, несмотря на то, что он совершил несколько жестоких поступков (по незнанию, но всё же). Его беда не так велика, как беда Фрэнка, всё-таки он успешно функционирует в социуме, однако далеко не каждый готов к честному переосмыслению своих способностей и выводам, которые из этого следуют.

Здесь фильм затрагивает другой интересный вопрос. Что есть талант? Кажется, что мы всегда способны отличить зёрна от плевел, но у любого творчества появляются свои почитатели. Да, Фрэнк может придумать текст и мелодию на лету, а Джон — нет. Но значит ли это, что ему вообще не стоит творить? Не уверена, что это так. В конце концов, как показывает нам Абрахамсон, они оба мечтают о популярности, но только один из них способен поделиться своей музыкой с большой аудиторией. Непонятно, продолжит ли Джон музыкальную карьеру после всего случившегося, но если да, то будем надеяться, что однажды и он обретёт собственный голос.