everlasting shiva
Я посмотрела «Shiva baby», и меня накрыло. Но это длинная история, и её лучше рассказывать с конца.
Фильм я посмотрела в марте, а в апреле невролог в очередной раз направила меня на томографию головного мозга. Долгое время у меня получалось увиливать, ссылаясь на снимки пятилетней давности, но срок годности этой отмазки давно истёк. Пришлось ехать в МРТ-центр. По дороге я удрученно вспоминала, как тяжело мне было решиться на то, первое, МРТ. Тогда, пять лет назад, я искренне сомневалась, что справлюсь в одиночку, и предложила Ф поехать со мной.
Он согласился легко. Кажется, я даже удивилась, что он согласился так легко. Хотя удивилась скорее машинально, по привычке. Наше многолетнее вялотекущее противостояние — личностное и идеологическое — уже подошло к концу, и я вышла из него победителем. Моей наградой стала искренность. При мне Ф всё чаще был настоящим собой. Поэтому не было ничего удивительного в том, что тем славным июньским утром он приехал и выглядел счастливым.
В целом, это был хороший период, период его ремиссии. К нему возвращались силы, в том числе силы поддерживать прежний фасад личности. Внешне он вновь становился похож на человека, которым его знали и любили окружающие. Можно было бы решить, что весь прогресс под угрозой, и скоро мне тоже придется иметь дело с его маской, но я не беспокоилась. Внутренняя трансформация не могла мгновенно отразиться вовне. Его хрупкому подлинному «я» больше ничего не угрожало — так мне казалось.
В то же время мои собственные цели лежали ровно в противоположном направлении. Несколько лет я терпеливо возводила стену, которая ограждала бы меня от соприкосновения с эмоциями, своими и чужими. Ту самую стену, которая так выводила меня в исполнении Ф; ту самую стену, из-за которой он был таким неуязвимым и уязвимым одновременно; ту самую стену, которая позволяла ему успешно обманывать самого себя. Но моя стена должна была выйти лучше, совершеннее. То, что он когда-то сделал интуитивно, я собиралась повторить сознательно, учитывая его ошибки.
Знала ли я, что путь Ф вёл в никуда? Конечно, знала. Я поняла это практически сразу после того, как мы познакомились. Если бы не предчувствие трагедии, которое затаилось и слабо бликовало в каждом его движении, я бы вообще не стала к нему приближаться. Его маска сама по себе, хоть и производила определенное впечатление, мало меня интересовала. И Ф тоже прекрасно знал, что летит в пропасть, хоть очень не любил в этом признаваться. Воспроизводить его кривые защитные механизмы означало нарушить базовые законы логики. К. предупреждал меня десятки раз, что экспериментировать подобным образом не следует. Я соглашалась — и вместе с тем, с детства была убеждена, что только равнодушие и отрешённость позволят мне выжить. И как я ни старалась, к каким методам ни прибегала, отказаться от этой идеи я не смогла.
Как и в зеркальном случае Ф, со стороны всё как будто оставалось по-старому. Большая часть моих знакомых и прежде имела крайне смутное представление обо мне-настоящей, и у едва ли них была возможность заметить такие филигранные перемены. Тем не менее, перемены были. Мне стало гораздо сложнее чувствовать и проживать эмоции собеседников. Я наблюдала за всем отстраненно, с безопасного расстояния, и меня это полностью устраивало. Наступила долгожданная тишина. Поток информации о других людях, об их желаниях и ожиданиях, схлынул, и я наконец-то могла услышать свои собственные мысли. Я была свободна — во всяком случае, я предпочитала в это верить. А Ф не скрывал, что страшно гордился моими успехами.
Параллельно происходили и другие изменения, которые я старательно игнорировала. Всякие мелочи, едва ли достойные упоминания. Например, внезапно усугубилась моя клаустрофобия. Она досаждала мне и раньше, но никогда — в таких масштабах. Самолеты и вагоны метро, лифты и походные палатки в любой могли обернуться пыткой, напоминая сразу обо всём, что я предпочитала забыть. Разумеется, закрытые аппараты для МРТ были созданы для того, чтобы пополнить этот скорбный ряд. Мозг считал, что моей свободе угрожала опасность, и зачем-то запускал программу, далекую от стратегии выживания: я задыхалась и начинала терять сознание.
Зато теперь я с уверенностью могу написать, что в «Shiva baby» Эмма Селигман достоверно воссоздала это мучительное ощущение: теснота, невозможность вырваться, паника. Шива в иудаизме — это дни траура, однако никакой драмы, связанной со смертью, в этом фильме нет. Главная героиня, студентка Даниэль, даже толком не знает, кто умер. У Селигман шива — в первую очередь колоритная декорация, которая обосновывает замкнутость пространства, а формат мероприятия смутно напоминает типичные американские поминки.
На шиве Даниэль вынуждена взаимодействовать с людьми, взаимодействовать с которыми она не хочет. С родителями, которые невольно унижают её при всех из типичных «лучших» родительских побуждений. С чужими матушками и тётушками, которые знали Даниэль ребёнком и активно интересуются, чего она добилась сейчас. С насмешливой бывшей девушкой, Майей, которая то и дело над ней подтрунивает. С нынешним любовником, который неожиданно оказывается не только чьим-то мужем, но и отцом. С его целеустремленной женой Ким и даже с годовалой дочерью.
Давление, с которым сталкивается Даниэль, не физическое — это давление внешнего мира, от которого никуда не денешься. Её собеседникам безразлично, кем она является в действительности. Гораздо интереснее, кем она должна быть и почему не соответствует возложенным на неё ожиданиям. Все сравнивают Даниэль с её ровесницей Майей, а сама Даниэль сравнивает себя с Ким, но в обоих случаях выходит, что сравнение не в её пользу. И если жизненным выборам успешной Ким ещё можно посочувствовать — в конце концов, муж у неё так себе — то у Майи всё как надо, правильно. Она недавно поступила в law school и уже занесла ногу над своим блестящим будущим. А Даниэль не может рассказать о себе ничего, что впечатлило бы окружающих. Ну, кроме того, что со своим любовником она познакомилась в приложении для поиска sugar daddy… Но эта пикантная подробность не из тех, которыми будешь бравировать при своих ортодоксальных родных и их знакомых. Пытаясь противостоять нарастающему дискомфорту, Даниэль невротически мечется туда-сюда, раз за разом повторяет заученную ложь, неубедительно изображает равнодушие, провоцирует. Всё для того, чтобы люди вокруг неё хоть на минуту расступились, дали ей выдохнуть — но этого не происходит. По мере продвижения фильма к кульминации гнетущая атмосфера нарастает, так что нечего удивляться, если впечатлительные зрители ловили во время просмотра приступ клаустрофобии. Было от чего.
Мой приступ начался неожиданно, когда все личностные кризисы миновали, а недоразумения прояснились. В финальной сцене герои недружной компанией начали набиваться в фургончик, совершенно не предназначенный для такого количества пассажиров. Я и так недолюбливаю минивэны, из которых не выбраться, пока перед тобой не отодвинут сидения, а Майю с Даниэль вдобавок усадили в самый конец салона. Младенец рыдал. Машину никак не удавалось завести. Мне стало трудно дышать, но это продолжалось лишь несколько мгновений. Потом Майя взяла Даниэль за руку. Так Селигман разрушила клаустрофобный эффект одним жестом — жестом принятия.
Я ехала на повторное МРТ, а эти кадры стояли у меня перед глазами, яркие и непримиримые. Слишком знакомой была их тональность, слишком узнаваемой ситуация. Когда-то я просила Ф проводить меня на томографию, съездить со мной на четвертые похороны за три с половиной года, подождать в Старбаксе, пока я прохожу собеседование в бизнес-центре, — и на то была причина. Рядом с ним я могла быть собой. Мне не нужно было соизмерять силы, постоянно осаживать себя, обдумывать каждое слово. Ничто меня не держало, не мешало дышать. А сам Ф… Чем он мог меня удивить? Все его секреты встретили в моем сердце отклик — отклик чистосердечный и сокрушительный. Все его саморазрушительные идеи, в недобрый час прорвавшиеся на свет божий, были играми, в которые я играла ребёнком. И в этом абсолютном принятии, в спасительной, обоюдоострой искренности, мы оба становились гораздо сильнее, чем были на самом деле. Возможно, ничего ближе к свободе мы и не могли получить.