От Вены до Мадрида: либертарианское видение научной и моральной истины.

Автор статьи: Хесус Уэрта де Сото

Большое спасибо Институту Мизеса и Джо Салерно за любезное представление, а также за приглашение прочитать эту мемориальную лекцию Людвига фон Мизеса, посвященную столетию со дня рождения Мюррея Н. Ротбарда. Это уже второй мой визит в Институт Мизеса для чтения этой важнейшей лекции: первый был почти тридцать лет назад, в апреле 1997 года, когда я читал лекцию на тему «Схоластические корни австрийской школы». Для этой второй возможности я очень рад, что смог принять приглашение Джо и приехать в сопровождении десяти моих коллег и аспирантов, которые представляют наш институт. Все они преподают в качестве профессоров или проводят исследования в рамках наших более чем двадцатилетних докторских и магистерских программ по австрийской экономике в Университете имени короля Хуана Карлоса в Мадриде — единственных подобных программ, официально утвержденных и имеющих полную юридическую силу в Европейском Союзе.

В течение следующих сорока минут я постараюсь обобщить не только свои основные положения, но и «либертарианское видение научной и моральной истины» — как мы его понимаем в нашем центре Австрийской школы в Мадриде — и сделаю это, сосредоточившись на ряде фундаментальных моментов.

Вклад экономической науки в развитие человечества

Во-первых, экономика, будучи последней из появившихся наук — или, как сказал Мизес, «самой молодой из всех наук», — тем не менее, достигла важной вехи, внеся в науку важнейший вклад в развитие человечества. Впервые, и благодаря экономической науке, люди открыли и поняли, что добровольное социальное сотрудничество, свободное от всякого институционального и системного внешнего принуждения, порождает спонтанный порядок, который никто не может спланировать или организовать, и который мирным и безграничным образом способствует процветанию и развитию человечества.

С одной стороны, это трансцендентное послание экономической науки разрешает невозможный антитезис попытки применить в сфере взаимодействий, осуществляемых людьми, наделенными свободной волей, манипулятивный подход внешних субъектов, которые люди вынуждены использовать, опираясь на технологии и естественные науки, для господства над материальным миром. С другой стороны, его радикально революционное послание заключается в том, что впервые научно доказано, что государства в любой их форме не являются ни необходимыми, ни жизнеспособными; что общество, понимаемое как процесс добровольных человеческих взаимодействий, не нуждается ни в чьем управлении, поскольку оно регулирует и организуется само спонтанно; и что попытка координировать общество на основе социальной инженерии и государственных принудительных приказов невозможна, обречена на провал и порождает всевозможные искажения, социальные конфликты и насилие, которые постоянно препятствуют и блокируют человеческий прогресс.

Обобщение экономической науки в теорию свободы

Второй момент заключается в том, что экономика обобщилась в целую теорию свободы, понимаемой как наиболее существенный атрибут и требование человеческой природы. Свобода означает, что все действия человека совершаются добровольно, на основе принципа ненападения и без внешнего принуждения или насилия, навязываемого и организуемого сверху группой людей — всегда меньшинством, — которые, под каким бы то ни было названием, осуществляют любую политическую власть.

Более того, экономическая теория опровергает и переворачивает с ног на голову ошибочное и предвзятое изложение Томаса Гоббса и его последователей. «Естественное состояние» не было ни ужасающей ситуацией, ни предполагаемым «общественным договором», и общественный договор не был необходим для создания и поддержания государства, которое бы установило порядок и гарантировало мир. Произошло прямо противоположное: естественная эволюция заключалась, прежде всего, в спонтанном открытии огромных преимуществ, предоставляемых добровольным обменом и мирной торговлей. Систематическое и повсеместное насилие, войны и террор возникли только с появлением государств как принудительных институтов, состоящих из самых антисоциальных и жестоких людей, которые хотели (и до сих пор хотят) жить за счет грабежа тех граждан, которые зарабатывают на жизнь мирным трудом и торговлей друг с другом (Оппенгеймер, 1926).

Таким образом, экономика демонстрирует, что то, что Этьен де Ла Боэти назвал «добровольным рабством», является античеловеческим отклонением, которому люди подвергаются на протяжении веков, и что нет необходимости продолжать смиренно подчиняться государству — правительства не обладают аурой престижа (скорее, они лишены каких-либо атрибутов интеллектуального или морального превосходства); каста — или «преторианская гвардия» — интеллектуалов, «экспертов» и приспешников, окружающих государства и правителей, не должна считаться неприкасаемой; мы также не должны позволять себе быть соблазненными и обманутыми субсидиями или привилегиями, мнимыми или реальными, с помощью которых они стремятся купить волю и обеспечить лояльность эксплуатируемых людей, чтобы те добровольно и навсегда согласились на их эксплуатацию и рабство (Ла Боэти, 1975).

Истоки экономики у схоластиков испанского Золотого века

Третий пункт заключается в том, что экономическая наука достигла наивысшего уровня развития благодаря австрийской школе экономики. Как известно, наша школа основана на реализме своих аналитических предположений; динамичном подходе к предпринимательскому, творческому и координационному потенциалу каждого человека; и изучении спонтанного и саморегулирующегося порядка социального процесса добровольных человеческих взаимодействий (Huerta de Soto 2008). Институциональный и междисциплинарный подход австрийской школы также весьма актуален. В результате спонтанного социального процесса возникают важные институты, которые, в свою очередь, делают его возможным и движут им: право и права собственности, укорененные в человеческой природе и спонтанно обнаруженные и развитые вне государства; семья, основной и важнейший институт, на котором становится возможным и укрепляется расширение человеческой жизни; моральные принципы, которые действуют как настоящий «автопилот» свободы и которые люди усваивают и передают из поколения в поколение благодаря семье и другим общественным или религиозным институтам; Экономические институты, и в частности деньги, которые также спонтанно возникают вне государства и которые можно и нужно считать социальным институтом par excellence, поскольку, преодолевая проблемы бартера, они позволяют экспоненциально увеличивать добровольные обмены и человеческие взаимодействия, в рамках которых открываются, формируются и совершенствуются остальные социальные, языковые, моральные, правовые, экономические и религиозные институты.

Четвертый наш тезис заключается в том, что первые теоретики спонтанного порядка возникли в области права, во главе с великими юристами классического Рима. Они первыми поняли органическую и эволюционную природу социальных процессов и, сами того не осознавая, стали первыми экономистами. Их традиция сохранялась на протяжении всего Средневековья благодаря католической церкви и — через таких мыслителей, как святой Фома Аквинский, святой Антонин Флорентийский и святой Бернардин Сиенский — в конечном итоге оказала влияние на испанских схоластиков XVI и XVII веков, собравшихся вокруг Саламанкского университета. Как показал Ротбард (Rothbard 1976), этих мыслителей испанского Золотого века следует считать непосредственными предшественниками австрийской школы экономики, которая именно по этой причине и должна называться испанской школой экономики. И, по сути, эти испанские схоластики уже смогли сформулировать следующие основные принципы, составляющие теоретическую основу австрийской школы:

(1) Субъективная теория ценности, разработанная епископом Сеговии Диего де Коваррубиасом, который еще в 1555 году ясно объясняет, что, хотя объективная природа пшеницы одинакова в Испании и в Америке, ее цена в Америке была выше, потому что люди там субъективно ценили ее гораздо выше; (2) из этого следует правильное соотношение между ценами и издержками, установленное Луисом Саравиа де ла Калле, — то есть рыночные цены определяют издержки, а не наоборот, как ошибочно считают теоретики равновесия; (3) что, как осознавали и схоластики, модели равновесия и цены лишены реализма и теоретического смысла, поскольку они предполагают степень знания, «настолько сложную, что только Бог, и ни в коем случае люди, могли бы когда-либо его приобрести» (на латыни: «pretium iustum mathematicum licet soli Deo notum»), как уже объясняли кардиналы-иезуиты Хуан де Салас в 1617 году и Хуан де Луго в 1643 году, более чем за триста лет до того, как Хайек смог прийти к выводу, что наука, которая предполагает знание, которое никогда не может быть приобретено, не является наукой; (4) динамическое понятие конкуренции, понимаемое как процесс соперничества между продавцами, основанный на динамической концепции рыночных процессов, разработанной Херонимо Кастильо де Бобадильей и Луисом де Молиной в 1589 и 1597 годах, не имеющее ничего общего со статической моделью «совершенной конкуренции» теоретиков равновесия; (5) важный вклад испанских схоластиков в теорию капитала, деловые циклы и влияние фидуциарных средств, создаваемых банками; (6) повторное открытие принципа временных предпочтений Мартином де Аспиликуэтой, вслед за тем, что Лессинес уже изложил в 1285 году; (7) то, что банкиры совершают смертный грех, работая с частичным резервированием, создавая банковские депозиты как форму виртуальных денег (или «хирографис пекуниариум», как говорил Луис де Молина на латыни), которые существуют только в их бухгалтерских книгах и искажают структуру относительных цен, создавая пузыри и глубокие экономические кризисы, которые в конечном итоге «всё рушат», как ярко объяснили Саравиа де ла Калле и Томас де Меркадо в шестнадцатом веке; (8) идея схоластиков о том, что невозможно организовать общество посредством принудительных приказов из-за недостатка информации, необходимой для координации содержания; (9) открытие того, что инфляция — это скрытый и очень вредный налог, возникающий в результате акта тирании, поскольку он неизвестен и не принимается гражданами, — что, согласно теории тираноубийства, даже оправдывало бы убийство короля — вклад, первоначально внесенный кастильскими коммунеро, в конечном итоге побежденный тираном королем Карлом V в 1521 году и развитый отцом Хуаном де Марианой почти столетие спустя, в 1610 году.

Вся эта линия протоавстрийской схоластической мысли распространилась по всей Америке, особенно в недавно основанных университетах Сан-Маркос в Лиме и Мехико в 1551 году, где блестящие ученики этих схоластиков, учившиеся в самом Саламанкском университете, заняли видные академические должности. Так, например, следует упомянуть случаи Бартоломе Фриаса де Альборноса в Мексике и, прежде всего, великого Хуана де Матиенсо, который стал судьей и президентом Королевской Аудиенсии Чаркаса и Лимы с 1560 года (Попеску 1997). Наконец, учение наших схоластиков распространилось даже в Северную Америку два столетия спустя благодаря книгам Хуана де Марианы, оказавшего огромное влияние на Томаса Джефферсона и других отцов-основателей Соединенных Штатов.

Однако южная часть континента в конечном итоге оказалась неспособна нейтрализовать волну растущего этатизма и централизации, которая впервые пришла с приходом Габсбургов в Испанию и еще больше усилилась после прихода Бурбонов с Филиппом V в начале XVIII века (Мартинес Марина, 1820). Насколько иной, гораздо более процветающей и либеральной могла бы быть историческая эволюция Испании и Латинской Америки, если бы не возобладал этатистский централизм Габсбургов и Бурбонов, и если бы вместо этого преобладали гораздо более либеральные, локальные и децентрализованные традиционные представительные институты королевств Кастилии — институты, которые были демонтированы вместе с первой в Европе либеральной революцией, начавшейся с поражения кастильских коммунеров при Вильяларе 23 апреля 1521 года (Лиджио, 2025).

Наиболее важные и далеко идущие достижения экономической науки

Теперь давайте более подробно рассмотрим наиболее важные достижения экономической науки, разработанные австрийской школой.

Во-первых, человеческое сотрудничество происходит спонтанно, без необходимости в принудительной организации извне. Это объясняется тем, что люди наделены предпринимательским и творческим потенциалом, который постоянно побуждает их открывать многочисленные возможности для получения прибыли, возникающие в их окружении. Каждая из этих возможностей воплощает в себе предшествующую несогласованность в человеческом поведении, которая остается скрытой до тех пор, пока не будет обнаружена и преодолена соответствующим предпринимательским актом. Этот предпринимательский акт всегда возникает из творческого напряжения и интерпретации событий внешнего мира, которая по своей сути субъективна и, следовательно, не может быть воспроизведена ни одним алгоритмом искусственного интеллекта; другими словами, одни и те же объективные события могут быть интерпретированы по-разному, даже противоречиво, без возможности постулировать, какая из них верна, пока соответствующий предпринимательский процесс не завершится в форме субъективной прибыли. В любом случае, каждый предпринимательский акт включает в себя, во-первых, создание информации, которой ранее не существовало (относительно возможности получения прибыли, возникшей в результате предыдущей, незамеченной дезорганизации), и, во-вторых, передачу этих знаний (напрямую сторонам, участвующим в предпринимательском акте, и косвенно через ряд институтов и сигналов, таких как рыночные цены). Наконец, координация предыдущих дезорганизаций происходит, когда участвующие стороны учатся motu proprio — то есть добровольно и в своих собственных интересах — дисциплинировать свое поведение в соответствии с потребностями других (например, когда они обнаруживают, что достигают своих целей более эффективно, специализируясь и мирно обмениваясь результатами своих усилий). Открытие сущности этого чисто предпринимательского акта — с его элементами создания и передачи информации и спонтанной координации предшествующих нарушений, постоянно порождаемых человеческим сосуществованием, — представляет собой важнейший вклад экономической науки в развитие человечества и объясняет, почему спонтанный процесс добровольного социального сотрудничества, движущий ростом численности населения и расширением цивилизации, не требует никакой государственной системы институционального принуждения.

Еще одним важным вкладом экономики является концепция динамической эффективности, понимаемой как процесс неограниченного расширения человеческого творчества и предпринимательской координации, возникающий только в рамках определенной институциональной структуры моральных и правовых норм. Эта структура основана на этическом принципе, согласно которому каждый человек имеет естественное право присваивать результаты своего предпринимательского творчества — то есть право собственности на то, что он создал и чего раньше не существовало, — что является наиболее очевидным и важным правом человека. По этой причине динамическая эффективность, мораль и справедливость (в правильном понимании) неразделимы — или, как можно сказать, это две стороны одной медали в том смысле, что только справедливость и мораль порождают и генерируют эффективность. В то же время, то, что является динамически эффективным в экономическом плане, не может быть несправедливым или аморальным. С другой стороны, все это демонстрирует целостный порядок, существующий в социальной вселенной, и подчеркивает три уровня исследования (теоретический, этический и исторический), которые дополняют и усиливают друг друга и имеют важное значение в нашем поиске истины (Huerta de Soto 2000).

Наконец, еще одним ключевым вкладом экономической науки является демонстрация невозможности социализма — или, точнее, невозможности этатизма, в том смысле, что государство не может достичь и скоординировать то, что оно обещает, по следующим четырем причинам:

Во-первых, из-за огромного объема информации, необходимого для такой координации, которую государство не может получить, поскольку она рассеяна в умах восьми миллиардов человек, ежедневно участвующих в социальном процессе и взаимодействующих с ним. Во-вторых, из-за неявного и невыразимого характера этой информации (и, следовательно, из-за ее неспособности передаваться объективным образом). В-третьих, потому что генерируемая информация не является «данной» и не статична, а постоянно меняется в результате человеческого творчества, что делает невозможным передачу сегодня информации, которая будет создана только завтра — а именно та информация, которая сегодня необходима органам государственного вмешательства и так называемым экспертам для того, чтобы направлять общество к достижению своих целей завтра. И в-четвертых, и прежде всего, потому что принудительный характер государственных распоряжений блокирует предпринимательскую деятельность по созданию той самой информации, которая необходима самой государственной организации для придания своим распоряжениям координирующего содержания. В итоге, государство всегда и везде – это насилие и принуждение, а принуждение блокирует предпринимательский акт созидания, открытия и корректировки нескоординированного поведения человека, одновременно препятствуя созданию информации и формированию рыночных цен, которые делают возможными экономические расчеты и социальную координацию. По этой причине этатизм не только не нужен, но и научно невозможен.

Ограниченное влияние вклада экономики на ход социальной эволюции

Все эти научные достижения до сих пор оказывали лишь очень частичное, несовершенное и ограниченное влияние на инерцию социально-политической реальности, которая на протяжении веков характеризовалась принудительной властью государств и правителей и более или менее смиренным рабством граждан. И несмотря на весьма ограниченный характер этого влияния до настоящего времени — которое в лучшем случае материализовалось в серии наивных и «либеральных» революций, направленных с таким же высокомерием, как и безуспешностью, на недостижимую цель — попытку разделить и ограничить власть государств и правителей посредством политических конституций и «либеральных демократий» (Ротбард 2009) — человечество получило беспрецедентный импульс в тех местах и исторических моментах, где ему, несмотря ни на что, удалось хотя бы частично освободиться от государства и открыть некоторые из новых каналов свободы, показанных учением экономики. Начиная с промышленной революции, которая была лишь первой главой незавершенной «революции свободы», вдохновленной экономикой. И хотя достижения восьми миллиардов человек в плане процветания и уровня жизни кажутся относительно значительными — и это действительно так — мы даже не можем представить себе тот уровень жизни и численность населения, которых можно было бы достичь, если бы человечество смогло в полной мере воспользоваться и внедрить в практику учения экономической науки.

В условиях рабства и подчинения государству мы можем быть либо немногими и бедными, либо многочисленными и богатыми в условиях свободы (Хайек 1988, 133). На Земле практически нет людей (нынешнее население планеты поместилось бы на территории, эквивалентной штату Аляска, с плотностью населения, равной плотности населения Брюсселя), и мы даже не можем представить себе процветание, которое могло бы быть достигнуто на свободном рынке, движимом восемьюдесятью миллиардами или даже восемьюстами миллиардами людей. Экономика объясняет и демонстрирует, что растущее процветание постоянно увеличивающегося населения не является результатом ни преднамеренных и принудительных государственных планов, ни эгалитарного перераспределения доходов, ни увеличения государственных расходов, ни субсидий, долгов или инфляции, а возникает только на свободном рынке капиталистической системы. Эта система представляет собой процесс добровольного обмена между всеми людьми, которые, обладая врожденными предпринимательскими и творческими способностями, могут выявлять и оценивать, посредством системы свободных цен, относительную срочность и необходимость каждого товара и услуги, преодолевая относительный дефицит каждого из них и ежедневно и наилучшим из возможных способов удовлетворяя желания и потребности миллиардов потребителей. Предприниматели, преуспевающие в этом бесконечном процессе поиска прибыли, накапливают значительные ресурсы, которые, в свою очередь, сберегаются и инвестируются в капитальные товары и новые технологии, повышающие производительность труда, увеличивая заработную плату и уровень жизни людей — благотворный процесс непрерывного роста благосостояния и численности населения, который, если его не принуждает и не препятствует государство, не имеет границ.

Поэтому для будущего человечества крайне важно, чтобы оно смогло в полной мере и максимально использовать уроки и важнейшее послание экономики в стремлении к человеческой свободе. Но это станет возможным только в том случае, если мы сможем разоблачить и тщательно проанализировать мощные силы псевдонаучной и контрреволюционной реакции, мобилизованной для предотвращения продвижения теории свободы, вытекающей из экономической науки. Несмотря на различное происхождение, все эти силы сходятся к одной цели: любой ценой оправдать и сохранить государственное принуждение под видом научной легитимности. Ими движет «пагубная самонадеянность» (Хайек, 1988) многих визионеров, мыслителей и так называемых «экспертов», которые считают себя достаточно умными, чтобы исправить спонтанный рыночный порядок — используя, конечно же, насилие и принудительную силу государства. Вместе с привилегированной кастой правителей, бюрократов и приспешников они постоянно манипулируют человечеством, которое, к сожалению, привыкло служить государству. Для этой касты крайне важно сохранение этатизма и предотвращение того, чтобы идеи свободы, заложенные в экономике, никогда не возобладали.

Далее мы перечислим основные реакционные псевдонаучные течения, которые проникли в экономическую науку подобно смертельному вирусу и составляют, по терминологии Хайека, «контрреволюцию науки» (Хайек, 1955).

Псевдонаучные реакционные течения, противостоящие экономической науке.

Во-первых, мы рассмотрим позитивизм и сциентизм как псевдонауки. Под «сциентизмом» мы понимаем ненадлежащее применение методов естественных наук к области экономической науки. Таким образом, в то время как естественные науки изучают свой объект исследования как нечто внешнее, измеримое и поддающееся количественной оценке, экономика изучает последствия добровольных действий человека. И учитывая по сути творческую природу человека, предполагаемые эмпирические «доказательства» имеют, в лучшем случае, лишь поверхностную, частичную и всегда исторически обусловленную ценность. По словам Бастиа, они включают в себя «то, что видно» — или, скорее, то, что, как считается, было видно, — но не «то, что не видно» (Бастиа, 1995). В худшем случае подход сциентизма всегда предполагает, что человек является объектом исследования, которым можно манипулировать как материей внешнего мира, изучаемого естественными науками. Это неизбежно порождает идею о том, что для улучшения мира государство и его правители должны использовать свою принудительную власть для манипулирования и изменения того, что, по их мнению, они видят на своих исторически обусловленных «эмпирических фотографиях». Но эти «эмпирические фотографии» не могут запечатлеть лежащую в основе динамическую сущность спонтанных социальных процессов, не говоря уже о том, что уже происходит спонтанно для решения и координации каждой проблемы. Поэтому неудивительно, что с самых первых шагов экономической науки, продвигаемой австрийской школой, ее наиболее яростными противниками были «социалисты кафедры», собравшиеся вокруг немецкой исторической школы и усиленные во Франции эмпиристами школы Сен-Симона, безумным Контом и Дюркгеймом, которые стремились создать новую и альтернативную псевдонауку об обществе. Их пагубное позитивистское и ультраэмпирическое влияние сохраняется до наших дней, сначала через американский институционализм, а затем через масштабное накопление эмпирических данных — например, в работах Уэсли К. Митчелла или Генри Шульца, причем последний, как показал профессор Салерно, оказал решающее влияние на своего помощника Милтона Фридмана и, через него, даже на саму Чикагскую школу (Салерно 2023).

Во-вторых, существует псевдонаука неоклассической экономики, характеризующаяся утверждением, что только её собственный подход представляет собой истинную «науку» — то есть подход, основанный на принципах равновесия, максимизации и постоянства. В дополнение к отсутствию реализма в её предположениях, она добавляет редукционизм математического языка, который развился в ответ на потребности и запросы естественных наук, но чужд экономической науке, поскольку не допускает субъективного понятия времени или предпринимательской креативности. Неоклассические экономисты развивают свою псевдонауку, основываясь не на реальных людях из плоти и крови, а на «идеальных типах», подобных роботизированным пингвинам, которые даже в своих самых сложных динамических и стохастических моделях общего равновесия ограничены движением и реакцией на события и государственное принуждение, как если бы они были персонажами некой экономической видеоигры («экономика видеоигр»). Однако неоклассическая псевдонаука, несмотря на свою кажущуюся и постоянно растущую изощренность, не способна объяснить огромную сложность реального мира и восстает против идеи спонтанного рыночного порядка двумя способами, одинаково вредными для человеческой свободы: с одной стороны, продвигая принудительную «социальную инженерию» центральных банков, государств и правительств с целью использования «тонкой настройки» для приведения реальности к математическому оптимуму своих моделей; и, с другой стороны, называя «провалами рынка» все, что, по их мнению, они наблюдают в реальности и что не совпадает в их эмпирических исследованиях с их призрачными моделями «идеального» равновесия и приспособления (Милей 2023) — провалы, которые, по их мнению, опровергают «преимущества» спонтанного порядка рынка и человеческой свободы и оправдывают их скорейшее устранение принудительной государственной властью. Обратите также внимание на то, как неоклассическая псевдонаука нуждается в эмпирических исследованиях предыдущей псевдонауки, позитивизма, и подпитывается ими, чтобы оправдать свои выводы, противоречащие человеческой свободе и выступающие за государственное принуждение, так что позитивисты и неоклассики объединяются и в конечном итоге усиливают друг друга в своей реакционной программе.

Третье течение — это кейнсианство и макроэкономика как псевдонаука. Сам «макро»-подход неизбежно влечет за собой явную предвзятость в пользу оправдания государственного вмешательства, агрессии и принуждения против спонтанного порядка рынка и человеческой свободы. Как отметил Ф.А. Хайек в своей речи при получении Нобелевской премии в 1974 году (Хайек 1978), макроэкономисты игнорируют все, что они не могут измерить, — в частности, действительно значимые экономические процессы и теории. В то же время они считают, что определенные агрегированные понятия, лишенные подлинного экономического смысла, обладают «реальным» существованием, позволяющим им собирать эмпирическую информацию или доказательства, которые можно манипулировать и обрабатывать статистически. Таким образом, макроэкономическая псевдонаука идет рука об руку с позитивистской псевдонаукой, и эти два направления взаимно усиливают друг друга в своих контрреволюционных реакциях. Более того, кейнсианство особенно вредно: оно не только категорически отрицает координирующую способность творческого предпринимательства и спонтанного рыночного порядка, но и строит в качестве альтернативного объяснения целую модель — разумеется — равновесия с постоянной безработицей, чтобы оправдать принудительное вмешательство государства в жизнь людей в виде всевозможных фискальных и монетарных манипуляций. Более того, макроэкономическая и кейнсианская псевдонаука подпитывается и усиливается псевдонаучным подходом неоклассической школы до такой степени, что так называемый неоклассический кейнсианский синтез на протяжении всего XX века стал главным реакционным движением в экономике. Таким образом, кейнсианцы и макроэкономисты стали защитниками той одержимости этатизмом, манипуляциями и политической властью, которая составляет основу, созданную правительствами и центральными банками, к которой мы, к сожалению, привыкли и в которой вынуждены жить. Такая обстановка неоднократно дестабилизирует спонтанный рыночный порядок, порождает серьезные финансовые и экономические кризисы и социальные конфликты, а также постоянно препятствует процветанию и развитию цивилизации.

Мы оставили квазирелигиозный мистицизм марксистской псевдонауки напоследок, потому что марксизм был научно мертв еще до своего рождения: фактически, он возник вместе с субъективистской революцией, возглавляемой австрийской школой экономики, и был теоретически опровергнут ею. С самого начала развитие австрийской школой теории временных предпочтений и теории капитала выявило противоречия и серьезные научные ошибки марксизма, одновременно обнажив его ярко выраженный характер интеллектуального обмана (Бём-Баверк 1949; 1959). Этот интеллектуальный обман был исторически проиллюстрирован распадом Советского Союза и практически всех других коммунистических стран после многих десятилетий невыразимых человеческих страданий для значительной части населения мира, что полностью соответствовало теории о невозможности этатизма, разработанной австрийской школой, начиная с Мизеса в 1920 году (Мизес 1936), и которая стала последним гвоздем, навсегда запечатавшим гроб трупа марксистской псевдонауки (Уэрта де Сото 2010b).

Наконец, в этом контексте необходимо упомянуть разрушительную роль ряда выдающихся экономистов, которые, хотя и защищают свободу и рыночную экономику, могут быть описаны как «полезные невиновные» в терминологии Мизеса (Mises 1947), поскольку, даже несмотря на то, что они официально выступают против безудержного этатизма и защищают свободу, принимая — пусть даже частично — некоторые постулаты описанных нами реакционных псевдонаучных течений, они в конечном итоге, часто непреднамеренно и к своему большому сожалению, дают дополнительный импульс этатистской реакции внутри нашей дисциплины — например, когда они настаивают на том, чтобы консультировать государства с предложениями, направленными на повышение их эффективности и помощь им в том, что несколько лучше, но чего им все равно делать не следует. В качестве иллюстрации следует включить в эту категорию «полезных невинных», например, таких мыслителей, как Карл Поппер в книге «Открытое общество и его враги» (Поппер 1966, 366), который восхищался «научными возможностями» и даже «гуманизмом» Карла Маркса и предложил государственную стратегию «поэтапной социальной инженерии»; или Джорджа Стиглера, когда он утверждал, что только эмпирические данные могут определить, какая экономическая система — социализм или капитализм — может функционировать (Стиглер 1975, 1–13); и, в более общем смысле, членов Чикагской школы во главе с Гэри Беккером и Милтоном Фридманом. Беккер, защищая идею о том, что экономика развивалась в строгих рамках равновесия, постоянства и максимизации — типичных для неоклассической псевдонауки — представляет собой истинную «экономическую науку». Ещё более серьёзным примером может служить Милтон Фридман, чья искренняя любовь к свободе и активная поддержка свободных рынков со стороны средств массовой информации резко контрастируют с его псевдонаучным подходом, основанным на кейнсианском агрегатном методе экономики, позитивистском эмпиризме и полном признании нереалистичности предположений. Только так можно объяснить череду научных ошибок Фридмана, которые, к его большому сожалению, неизменно приводили к укреплению государственного интервенционизма до такой степени, что сам Хайек был вынужден заключить, что после « Общей теории» Кейнса самой опасной книгой для экономической науки стали «Очерки по позитивной экономике» Фридмана (Хайек 1994, 145).

Провал демократии и классического либерализма: триумф этатизма

Как мы видим, многие классические либералы и сторонники либеральной демократии также выступали в роли «полезных невинных». Роковая ошибка классических либералов заключается в неспособности осознать, что их программа теоретически невозможна, поскольку она содержит в себе семена собственного разрушения именно в той степени, в которой считает необходимым и принимает существование государства (даже если оно «минимальное»), понимаемого как монополистический агент институционального принуждения. Следовательно, главная ошибка классических либералов очень проста: они верят в программу политических действий и экономическую доктрину, направленную на ограничение власти государства, одновременно принимая и даже считая существование государства необходимым. Однако экономическая наука уже показала, что государство не нужно, что этатизм (даже в его минимальной форме) теоретически невозможен и что, учитывая человеческую природу, как только государство существует, ограничить его власть невозможно. С другой стороны, либеральная демократия — это концепция столь же наивная, сколь и невозможная. Мизес уже предупреждал нас, что демократия может функционировать только в том случае, если все её участники принимают классические либеральные принципы, что невозможно, поскольку сама демократия поощряет и усиливает подкуп избирателей и партийное использование власти. Таким образом, неизбежный вывод заключается в том, что «либеральная демократия» — это противоречие в таких же абсурдных терминах, как (следуя Энтони де Ясаи) «квадратный круг», «горячий снег» или «девственная проститутка» (де Ясаи, 1990). Даже Хайек считал демократию неработоспособной, если понимать её как осуществление абсолютной власти большинством (кратос на греческом языке). Поэтому неудивительно, что демократия снова и снова оказывается извращённой системой, основанной на лжи и подкупе голосов за счёт денег, украденных посредством налогообложения.

Дело в том, что государство, подобно магниту, притягивает худшие страсти и пороки человеческой природы — например, когда отдельные лица пытаются получить ренту, производимую другими, используя принудительную власть государства. Более того, совокупное воздействие привилегированных групп, феномен правительственной близорукости и подкупа избирателей, мегаломаниакальный характер политиков, а также безответственность и слепота бюрократии порождают опасный, нестабильный и взрывоопасный коктейль, постоянно встряхиваемый социальными, экономическими и политическими кризисами, которые, парадоксально, всегда используются политической кастой для оправдания дальнейших вливаний и этатизма, которые вместо решения проблем лишь усугубляют их. Таким образом, этатизм развращает всё общество и одновременно блокирует спонтанные и рыночные решения социальных и экономических проблем.

Фактически, государство стало «идолом», к которому обращаются и которому поклоняются почти все. Государственная диктатура — самая серьёзная и опасная социальная болезнь нашего времени. Нас воспитывают в убеждении, что все проблемы могут и должны быть выявлены и решены государством, что наша судьба зависит от государства, и что от политиков, контролирующих его, ожидается гарантия всего, что может потребоваться нашему благополучию. Люди остаются незрелыми и бунтуют против своей собственной созидательной природы, что делает их будущее всегда неопределённым. Они требуют хрустального шара не только для того, чтобы знать, что произойдёт, но и для решения любых возникающих проблем. Эта «инфантилизация» масс поощряется политиками, поскольку она оправдывает их собственное существование и обеспечивает им популярность, доминирующее положение и способность контролировать. Кроме того, целая армия интеллектуалов, так называемых экспертов и социальных инженеров присоединяется к этому высокомерному опьянению властью. Даже Церковь и самые уважаемые религиозные конфессии не смогли осознать, что сегодня государственное господство представляет собой главную угрозу свободному, нравственному и ответственному человеку, и что государство — это ложный идол огромной власти, которому поклоняются все, не позволяющий человечеству освободиться от его контроля или иметь моральные или религиозные привязанности, выходящие за рамки тех, которыми государство может управлять. Более того, от общественности скрывают, что государство является истинным источником социальных конфликтов и зла, в то время как козлов отпущения (таких как «капитализм» или частная собственность) обвиняют в проблемах и подвергают самым серьезным осуждениям, даже со стороны моральных и религиозных лидеров — почти никто из которых не осознал обмана или не осмелился осудить государственное господство как главную угрозу религии, морали и, следовательно, человеческой цивилизации в нынешнем столетии.

Пожалуй, главным исключением внутри Церкви является блестящая биография Иисуса из Назарета, написанная Бенедиктом XVI. То, что государство и политическая власть представляют собой институциональное воплощение Антихриста, должно быть очевидно любому, кто, обладая минимальными знаниями истории, читает размышления бывшего папы о самом серьезном искушении, которое может предложить нам Дьявол (и я цитирую Ратцингера дословно): «Искуситель не настолько груб, чтобы предлагать нам напрямую поклонение дьяволу. Он лишь предлагает нам выбрать рациональное решение, что мы предпочитаем спланированный и организованный мир, в котором Бог может иметь место как частное духовное дело, но не должен вмешиваться в наши важнейшие цели. Соловьев приписывает Антихристу книгу под названием « Открытый путь к миру и процветанию во всем мире»; она становится новой Библией, и ее основная идея — поклонение благополучию и рациональному планированию со стороны государства» (Ратцингер 2007, 40–41). Поэтому нас не должно удивлять, что, например, великий автор «Властелина колец», Дж. Р. Р. Толкин, чьи католические анархические взгляды я полностью разделяю, зашел так далеко, что заявил, что арестовал бы любого за то, что тот осмелился произнести слово «государство». Государство всегда и везде является реальностью насилия и систематического принуждения против самой сокровенной сущности человека, а именно его способности действовать свободно, творчески и спонтанно; следовательно, следует заключить, что государство по своей сути аморально и что этатизм представляет собой главную угрозу человечеству.

Богословское отступление: Развенчание представления о государственном устройстве как о неотделимом от Божественного замысла.

И почти не осознавая этого, мы можем углубиться в богословские рассуждения о том, как демонтаж государства является логической и моральной необходимостью, неотделимой от деяний Бога. Я прекрасно понимаю, что упоминание Бога на этой конференции может шокировать многих присутствующих, но я бы попросил даже тех, кто не верит в Бога, хотя бы в диалектических целях, приложить усилие воображения и в течение следующих нескольких минут представить, что Бог действительно существует.

Что же мы подразумеваем под Богом? Мы должны понимать Бога как высшее существо, творца, созданного из любви ко всему сущему. И самое важное творение, которое сотворил Бог, — это именно человек, созданный по Его образу и подобию. И если и есть точка соприкосновения между Богом и человеком, то она заключается именно в творческой предпринимательской способности: способности открывать, видеть и создавать новые вещи, цели и действия. Но сейчас я пойду еще дальше и попытаюсь показать, что Бог не только является высшим, любящим творцом всего сущего, но и, более того, Бог является либертарианцем.

Что значит сказать, что Бог — либертарианец? Это значит, что Бог, Господь всей вселенной, обладает абсолютной властью над ней, и всё же Он предпочитает не применять силу, а всегда оставляет Свои творения свободными — до такой степени, что даёт людям свободу восставать против Него, хотя Бог снова и снова прощает людей и позволяет им восстать и начать всё заново.

Бог всегда позволяет сотворенной Им вселенной течь спонтанно («laissez faire, laissez passer, le monde va de lui même» — девиз нашего Бога-либертарианца). И это несмотря на то, что люди снова и снова искушают Бога и требуют от Него проявления Его абсолютной власти, чтобы Он дал нам ясные и неоспоримые знаки Своего существования и высшей силы, чтобы мы поверили в Него. Но, конечно же, Бог не принимает наш вызов. Почему? Потому что любовь и свобода неразделимы, и насильственное обращение — например, посредством очевидного катаклизма — полностью противоречило бы той свободе, с которой Бог сотворил людей из любви.

Более того, Царство Божие не от мира сего; сам Иисус говорит об этом испуганному римскому государственному чиновнику, который также отвечал за его суд: «Царство Моё не от мира сего». Означает ли это, что существуют два типа царств? Царства этого мира, или государства, которые были бы легитимны на своём уровне («отдавайте кесарю кесарево»), и Царство Божие («отдавайте Богу Божье»). Это стандартная интерпретация, которая до сих пор преобладала, но я считаю её совершенно неверной. Царство Божие — которое является полной противоположностью царствам или государствам этого мира — никогда не использует систематически насилие и принуждение: это царство, которое уже пришло к нам и, более того, было даровано нам свободно в акте безмерной милости и любви (Deus caritas est). И подобно тому, как закончилось ненавистное рабство, Царство Божие также положит конец царствам этого мира, государствам этого мира — или, как сказал апостол Павел, всякому начальству, власти и славе (Еф. 1:21–23), потому что Бог свободолюбив, а человек создан по образу и подобию Божьему.

Людвиг фон Мизес в своей книге «Интервенционизм» ввёл термин «деструкционизм» для обозначения экономических и социальных последствий этатизма. Если бы зло (представленное этатистским деструкционизмом в терминологии Мизеса) восторжествовало, человечество и цивилизация давно бы исчезли. Тот факт, что, несмотря ни на что и несмотря на огромную силу соблазна этатизма над человечеством, процесс социального сотрудничества продолжает разворачиваться и даже процветать в определённые исторические периоды и географические регионы, является явным свидетельством того, что Бог не оставляет мир и не оставляет либертарианцев одних в их борьбе со злом, и что добро — представленное свободой, принципом ненападения, спонтанным порядком рынка, предпринимательской креативностью, координацией и, прежде всего, моральными принципами — всегда с Божьей помощью, побеждает и способно преодолеть зло, представленное пагубной самонадеянностью этатистского идеала и разрушительными последствиями, которые он порождает.

Анархо-капитализм: единственная возможная система социального сотрудничества, по-настоящему совместимая с человеческой природой.

А теперь я закончу несколькими размышлениями об анархо-капитализме как о единственно возможной системе социального сотрудничества, по-настоящему совместимой с человеческой природой. Важнейшее интеллектуальное и моральное событие, происходящее сегодня, — это полное слияние христианства и анархо-капитализма. Анархо-капитализм — это чистейшее представление спонтанного рыночного порядка, в котором все услуги, включая правосудие, справедливость и общественный порядок, предоставляются посредством добровольного процесса социального сотрудничества. В этой системе ни одна область не закрыта для стремления к человеческому творчеству и предпринимательской координации; эффективность и справедливость в решении проблем одновременно повышаются, а конфликты, неэффективность и рассогласованность, порождаемые государством, искореняются в корне.

Постепенное упразднение государств и их постепенная замена динамичной сетью частных агентств, правовых систем, служб предотвращения и защиты представляют собой важнейшую социальную трансформацию, которая произойдет в XXI веке. Не следует забывать, что именно то, что мешает нам точно предсказать, каким будет будущее без государства — созидательная природа предпринимательства — одновременно дает нам душевное спокойствие, зная, что любая проблема, как правило, решается и преодолевается, как только предпринимательские усилия и творческий потенциал человечества направлены на ее решение (Кирцнер, 1985).

Таким образом, революция против «Старого режима», осуществленная в XVIII и XIX веках старыми классическими либералами, сегодня находит свое естественное продолжение в анархо-капиталистической революции XXI века. Послание анархо-капитализма, несомненно, революционно — революционно с точки зрения его цели демонтажа государства и замены его конкурентным рыночным процессом, состоящим из сети частных агентств, ассоциаций и организаций, и революционно с точки зрения его средств, особенно в научной, экономико-социальной и политической сферах:

(а) Во-первых, научная революция в области экономической науки порождает общую теорию спонтанного рыночного порядка, распространяющуюся на все социальные сферы, и, в противоположность ей, теорию и анализ последствий социальной дезорганизации, порождаемой этатизмом в любой сфере его действия, а также изучение процесса перехода от государства к свободе.

(б) Во-вторых, экономическая и социальная революция влечет за собой огромные человеческие достижения и открытия в предпринимательской среде, полностью свободной от этатизма. Сегодня, несмотря на постоянное давление со стороны правительства, уже развивается неизвестная ранее цивилизация, сложность которой выходит за рамки возможностей и контроля государства и которая достигнет неограниченного развития, как только ей удастся полностью избавиться от этатизма. Когда люди все больше осознают порочную природу государства, которое их ограничивает, и огромные возможности, которые ежедневно упускаются, когда государство блокирует движущую силу их предпринимательского творчества, социальная потребность в реформировании и демонтаже государства будет множиться и создаст будущее, во многом неизвестное нам, но которое поднимет человеческую цивилизацию на такие высоты, которые мы сегодня даже не можем себе представить.

(c) Наконец, хотя повседневная политическая борьба важна, политическая революция не должна быть первоочередной задачей. Правда, всегда следует поддерживать наименее интервенционистские альтернативы в союзе с долгосрочными усилиями классических либералов по достижению невозможного демократического ограничения государства (включая реформы, подобные тем, которые предложил Хайек [1979] в третьем томе «Права, законодательства и свободы»), но анархо-капиталист не останавливается на этой задаче, поскольку знает, что может и должен сделать гораздо больше. Он знает, что конечная цель — полное разрушение государства, и это цель всего его воображения и политической деятельности в повседневной жизни. И здесь нельзя не упомянуть беспрецедентное влияние нашего ученика и последователя нашей магистерской программы по австрийской экономике в Мадриде, президента Аргентины Хавьера Милеи, который сделал больше, чем кто-либо другой до него, для распространения принципов австрийской школы и анархо-капиталистического идеала — принципов, которые он неустанно цитирует, объясняет и защищает снова и снова во всех своих выступлениях на публичных форумах — от Организации Объединенных Наций до Давоса — и на всех своих встречах с другими главами государств, университетов и парламентов, которым он даже дарит экземпляры важнейших австрийских работ Мизеса, Хайека и даже меня — как он это делал, например, с двумя папами, Франциском и Львом XIV, президентом Франции Макроном, премьер-министром Италии Мелони и даже Илоном Маском. Для нас большая честь, что Милей в значительной степени вышел из австрийской школы Мадрида и что он постоянно черпает у нас вдохновение. Это, несомненно, гораздо важнее, чем постепенные политические шаги в правильном направлении, которые, конечно, следует приветствовать, но которые ни в коем случае не должны скатываться к политическому прагматизму, способному предать конечную цель – достижение цели прекращения существования государства (Huerta de Soto 2010a).

Эта революция должна осуществляться с неустанным энтузиазмом в поисках научной и моральной истины — подход, который, вдохновленный бессмертным трудом Мигеля де Сервантеса, можно описать так: «Неважно, великаны они или ветряные мельницы, когда перо нашего шлема колышется ветрами упорства и веры». И мы должны всегда стремиться к созданию будущего, которое, хотя сегодня может казаться далеким, в любой момент может принести гигантские шаги, которые удивят даже самых оптимистичных из нас. История вступила в ускоренный процесс изменений, который, хотя и никогда не остановится, откроет совершенно новую главу, когда человечество наконец-то окончательно избавится от государства, превратив его не более чем в мрачный исторический пережиток трагической памяти.

Ссылки

Бастиа, Фредерик. 1995. Избранные эссе по политической экономии . Фонд экономического образования.
Бём-Баверк, Ойген фон. 1949. Карл Маркс и завершение его системы . Август М. Келли.
———. 1959. «Теория эксплуатации». В книге «История и критика теорий процента». Том 1 серии «Капитал и процент» . Издательство «Либертарианцы».
«де Ясаи», Энтони. 1990. Рыночный социализм: анализ. Институт экономических исследований.
Хайек, Фридрих фон. 1955. Контрреволюция науки . Free Press.
———. 1978. «Притворство знания». В сборнике « Новые исследования по философии, политике, экономике и истории идей ». Издательство Чикагского университета.
———. 1979. Политический порядок свободного народа. Том 3 из серии «Право, законодательство и свобода» . Издательство Routledge and Kegan Paul.
———. 1988. Пагубная самонадеянность: ошибки социализма . Издательство Чикагского университета.
———. 1994. Хайек о Хайеке: Автобиографический диалог . Издательство Чикагского университета.
Уэрта де Сото, Хесус. 2000. Ciencia y Economía .
———. 2008. Австрийская школа: рыночный порядок и предпринимательское творчество . Эдвард Элгар.
———. 2010. «Хайековская стратегия реализации реформ свободного рынка». В книге «Теория динамической эффективности » . Routledge.
———. 2010. Социализм, экономический расчет и предпринимательство . Эдвард Элгар.
Кирцнер, Израиль. 1985. «Опасности регулирования: подход с точки зрения рыночных процессов». В книге «Открытие и капиталистический процесс » . Издательство Чикагского университета.
Ла Боэти, Этьен де. 1975. Политика послушания: дискурс добровольного рабства . Бесплатные издания Life.
Лиджио, Леонард. 2025. «Латиноамериканская традиция свободы». Processes de mercado: Revista europea de Economía politica 22 (1): 403–20. https://doi.org/10.52195/pm.v22i1.1022 .
Мартинес Марина, Франциско. 1820. Теория кортесов или великих национальных хунтов де лос Рейнос де Леона и Кастилии . Мадрид.
Милей, Хавьер. 2023. «Капитализм, социализм и неоклассическая ловушка». В сборнике «Возникновение традиции: эссе в честь Хесуса Уэрты де Сото» , под редакцией Дэвида Хаудена и Филиппа Багуса. Palgrave Macmillan.
Мизес, Людвиг фон. 1936. Социализм: экономический и социологический анализ . Издательство Jonathan Cape.
———. 1947. Планируемый хаос . Фонд экономического образования.
Оппенгеймер, Франц. 1926. Государство . Авангард.
Попеску, Оресте. 1997. Исследования по истории латиноамериканской экономической мысли . Routledge.
Поппер, Карл. 1966. Открытое общество и его враги . Издательство Принстонского университета.
Ратцингер, Йозеф. 2007. Иисус из Назарета: от крещения в Иордане до Преображения . Даблдей.
Ротбард, Мюррей Н. 1976. «Новый взгляд на предысторию австрийской школы». В книге «Основы современной австрийской экономической школы » , под редакцией Эдвина Г. Долана, Шида и Уорда.
———. 2009. Анатомия государства . Институт Мизеса.
Салерно, Джозеф. 2023. «Взгляды Милтона Фридмана на метод и деньги: переосмысление в свете жилищного пузыря». В сборнике «Возникновение традиции: эссе в честь Хесуса Уэрты де Сото» , под редакцией Дэвида Хаудена и Филиппа Багуса. Palgrave Macmillan.
Стиглер, Джордж. 1975. Гражданин и государство . Издательство Чикагского университета.