Алексис де Токвиль
Демократия в Америке, часть II
Фактически, между выходом двух частей «Демократии в Америке» прошло пять лет. Вторая часть, также в двух томах, была опубликована только в 1840 году. В те годы Токвиль много и глубоко читал в самых разных областях, прежде всего, историю политической мысли. У него были свои любимцы. Он писал другу, что каждый день живет с тремя людьми: Монтескье, Жан-Жаком Руссо и Блезом Паскалем, философом XVII века и тонким исследователем человеческой души и сердца.
Наконец, появилась вторая часть. Краткое описание произведения можно найти в заметке, которую Токвиль написал сам себе во время его создания:
Следует отметить — и самому себе тоже, — что во второй работе меня побудило вновь обратиться к некоторым темам, уже затронутым в первой, или скорректировать некоторые из выраженных в ней мнений. Необходимый результат столь масштабной работы, выполненной в два этапа. Первая книга более американская, чем демократическая. Эта же — более демократичная, чем американская.
На самом деле, Токвиль затрагивает многие из тех же идей и тем, что и в первой части. Но теперь подход более общий, более абстрактный. События в Европе всё больше и больше вплетаются в повествование; автор прилагает больше усилий, чтобы заглянуть в будущее, выявить опасности и основания для надежды. Как мы увидим, перед его глазами начинает вырисовываться одна конкретная, непреодолимая угроза. И на протяжении всего повествования акцент делается на том, какого человека породит демократия.
В первой части Токвиль сосредоточился на политических институтах демократического общества и причинах, которые их породили и обусловили. Здесь же его поле исследования столь же широко, как и сама культура. Он рассматривает самые разные темы: от науки и литературы до семейной жизни и личных манер. Его анализ причинно-следственных связей, хотя иногда и несколько натянутый, обычно весьма увлекателен. Он обнаруживает, что американцы отдают явное предпочтение практическим, а не теоретическим идеям и наукам — что вполне естественно, учитывая нескончаемую суету общества, где каждый чувствует, что может добиться успеха. Даже литература становится ремеслом, и в ней практически отсутствует аристократическая щепетильность вкуса. Однако в одной важной области жизни — затрагивающей каждого — демократия принесла огромные улучшения. Это семья.
В аристократических обществах дети, как правило, относятся к своим родителям — особенно к отцу — с благоговением, даже со страхом. Их поведение основано на жестком формализме и готовности подчиняться. Среди детей первенец занимает почетное место, поскольку обычно наследует все имущество и в конечном итоге занимает место отца как главного хранителя фамилии и традиций семьи. Однако по мере того, как демократические условия и демократический менталитет начинают проникать в жизнь семьи, жесткая формальность по отношению к родителям сменяется узами естественной привязанности, и, поскольку первенец больше не занимает привилегированного положения, зависть и вражда среди детей уступают место любви.
Токвиль описывает то, что социальные историки называют буржуазной или среднеклассовой семьей, построенной на естественных узах любви и преданности членов семьи друг другу. Со временем этот идеал проник во все социальные классы — большинству американцев трудно даже представить себе другой тип семейной жизни. Токвиль, сам выросший в аристократической среде, находил его совершенно привлекательным. В его главе «Влияние демократии на семью» нет и следа его привычной двойственности, его стремления сопоставлять выгоды и потери.
Очарование этих демократических обычаев таково, что даже сторонники аристократии тянутся к ним, и, побывав некоторое время в них, нисколько не стремятся вернуться к почтительным и холодным традициям аристократических семей.
Но конечная цель Токвиля состоит не просто в анализе нравов демократического общества, каким бы увлекательным он ни был. Его задача — показать, как они влияют на важнейшую политическую проблему грядущей эпохи — угрозу деспотизма. Путь к деспотизму прокладывает новое и своеобразное чувство, набирающее силу в демократическом обществе, — индивидуализм.
Сегодня термин «индивидуализм» в целом имеет благоприятный оттенок, особенно в Соединенных Штатах. Однако, когда он впервые был введен во Франции в начале XIX века, он использовался в уничижительном смысле. Как консервативные, так и социалистические писатели — враги нового либерального и капиталистического порядка, основанного на признании индивидуальных прав, — использовали этот термин для обозначения эгоистичного отношения, попирающего принципы братства и права общества. Он подразумевал исключительную сосредоточенность на личных делах, в ущерб благу общества. Использование этого термина Токвилем происходит от этого более раннего, негативного значения.
В первой части Токвиль назвал индивидуализм «ржавчиной общества». Эта проблема продолжала занимать его. Летом 1838 года он находился в старом семейном замке в Нормандии, размышляя о продолжении первой части «Демократии в Америке». Он также размышлял о характере местных жителей, с которыми ему довелось общаться. Он написал своему другу Ройер-Колларду:
Я привязан к этому населению, но, тем не менее, не скрываю его недостатков, которых немало. Эти люди честные, интеллигентные, достаточно религиозные, сносные, очень уравновешенные. Но в них почти не проявляется бескорыстие.
Правда, эгоизм в этом регионе не похож на парижский, столь бурный и зачастую жестокий. Это мягкая, спокойная и упорная любовь к личным интересам, которая постепенно поглощает все остальные чувства сердца и иссушает почти все источники энтузиазма. К этому эгоизму присоединяется ряд личных добродетелей и семейных качеств, которые в совокупности формируют респектабельных людей и бедных граждан.
Вполне возможно, что ответ Ройер-Коллара подтолкнул Токвиля к тому, чтобы поместить эту тему в центр второй части своего произведения:
Вас раздражает страна, в которой вы живете. Но ваши норманны — это Франция, это весь мир. Этот благоразумный и разумный эгоизм — это черта характера честных людей нашего времени.
Вот еще одно явление, сопровождавшее появление демократии в мире, и во второй части Токвиль пытается описать особенности этого нового менталитета:
Индивидуализм — это новое выражение, породившее новую идею. Наши отцы были знакомы только с эгоизмом. Эгоизм — это страстная и чрезмерная любовь к себе, которая заставляет человека связывать всё с собой и ставить себя выше всего в мире. Индивидуализм — это зрелое и спокойное чувство, которое побуждает каждого члена общества отделиться от массы своих сограждан и уединиться со своей семьей и друзьями, так что, сформировав таким образом свой небольшой круг, он охотно оставляет общество в целом на произвол судьбы.
Эгоизм берёт начало в слепом инстинкте; индивидуализм же проистекает из...
ошибочного суждения. ... Эгоизм — порок, древний как мир... индивидуализм имеет демократическое происхождение и грозит распространиться в той же пропорции, что и равенство условий.
Основная причина этого нового менталитета — продолжающийся упадок социальной структуры традиционного общества. В прежние времена существовала признанная и поддерживаемая иерархия, от самых низших до самых высших членов общества. Аристократическое общество также создало бесчисленные более мелкие группы, которые сплотились именно благодаря особым привилегиям, предоставленным им. Города, провинции, социальные классы, профессиональные категории, религиозные организации — все пользовались особыми правами, которые создавали чувство солидарности среди их членов, чувство принадлежности к другим. Демократия разрывает всю ткань аристократического общества на части. Она отрезает каждого человека от его предков и потомков на расстоянии более одной-двух степеней родства. Профессиональные, религиозные и другие корпоративные структуры исчезают, как и связи между лордом и его вассалами, между землевладельцем и его «народом». Теперь индивид рассматривается как высшая социальная единица, обладающая полным правом на самоопределение. Он больше не является частью какой-либо постоянной более крупной группы; ничто не связывает его с группами и движениями в более широком обществе. Он уходит в себя, в свой ближайший круг — демократия даже сделала его семейную обстановку более комфортной для него. Зачем ему вообще беспокоиться о судьбе общества?
Токвиль считает, что с индивидуализмом можно бороться. Если существуют местные свободы — если граждане обладают правом решать общественные дела в своих общинах — они будут склонны к более широкому участию в жизни общества в целом. Право на свободу ассоциаций должно быть гарантировано, как это сделано в Соединенных Штатах — в отличие, например, от Франции, где власти ограничивают его из-за страха перед революцией. Только в союзе со своими согражданами индивид почувствует себя достаточно сильным, чтобы противостоять посягательствам власти. И, поскольку газеты способствуют созданию ассоциаций и объединений всех видов, им также следует разрешить процветать.
Но американцы обнаружили нечто еще более эффективное в борьбе с индивидуализмом — они противостоят ему с помощью самого принципа личной выгоды: правильно понимаемой личной выгоды.
В целом, я не думаю, что среди нас больше эгоизма, чем в Америке. Единственное различие в том, что там он просвещён, а здесь — нет. Каждый американец знает, когда нужно пожертвовать частью своих личных интересов ради сохранения остальных. Принцип правильно понимаемого эгоизма одинаково часто отстаивают как бедные, так и богатые. Американцы любят объяснять почти все свои действия этим принципом. Они с самодовольством показывают, как просвещённое стремление к собственной выгоде постоянно побуждает их помогать друг другу и охотно жертвовать частью своего времени и имущества на благо государства.
В Америке человек понимает, что его собственные интересы неразрывно связаны с интересами его сограждан и общества в целом. Он осознает, что будет процветать, если будут соблюдаться законы и уважаться свобода, — что он пострадает, самым прямым и личным образом, от разрушения порядка или деспотичного правления.
Принцип правильного понимания эгоизма не является чем-то возвышенным, но он ясен и незыблем. Поскольку он находится в пределах досягаемости всех способностей, каждый может без труда усвоить и сохранить его. Благодаря своей удивительной способности противостоять человеческим слабостям он легко обретает большую власть; и эта власть не является шаткой, поскольку принцип сдерживает один личный интерес другим и использует для направления страстей тот же самый инструмент, который их возбуждает.
Токвиль называет просвещенный эгоизм «главной оставшейся защитой», которой демократические люди обладают от самих себя. И все же, похоже, он не так уверен. В следующей же главе он спешит добавить, что этот принцип следует понимать как применимый как к жизни на земле, так и к загробной жизни. То есть, индивид сдерживает свои действия — он подчиняется закону и уважает права других — не только потому, что понимает, что это служит его просвещенным, долгосрочным интересам здесь и сейчас, но и из-за наград и наказаний в загробной жизни. Однако традиционно доктрина просвещенного эгоизма понималась иначе; таким образом, Токвиль, кажется, демонстрирует определенное недоверие к этой идее.
То, что Токвиля беспокоило утверждение о том, что эгоизм может стать опорой свободного общества, показывает следующий раздел. Здесь акцент делается на стремлении к физическому удовлетворению и материальным благам, которое стало главной страстью американцев — одержимостью среднего класса, проникшей во все классы. Токвиля беспокоит не то, что эта любовь к комфорту и вещам приведет людей к разврату и политическим потрясениям. Напротив: она приводит к предпочтению спокойствия и безмятежности, более благоприятных для приобретения и наслаждения. Опасность кроется в другом.
В угоду физическим удовольствиям безоговорочно отдаются сердце, воображение и сама жизнь, пока, стремясь к этим меньшим дарам, люди не теряют из виду те более драгоценные сокровища, которые составляют славу и величие человечества. Таким образом, в мире в конечном итоге может утвердиться своего рода добродетельный материализм, который не развратит, а ослабит душу и бесшумно распустит ее движущие силы.
В Соединенных Штатах бесконечная погоня за богатством и имуществом, которое выделит человека среди соседей, приводит к беспокойству, а иногда и к внутренней пустоте. К счастью, американцы достаточно образованы и политически подкованы, чтобы понимать связь между тем, чего они хотят — богатством — и свободным государством.
Американцы считают свою свободу лучшим инструментом и самой надежной гарантией своего благополучия; они привязаны к одному другому. Они ни в коем случае не считают, что не призваны принимать участие в общественных делах. Напротив, они считают, что их главная задача — обеспечить себе такое правительство, которое позволит им приобретать желаемое и не будет препятствовать мирному пользованию уже приобретенным имуществом.
Американцы принимают активное участие в самоуправлении — не просто голосуя на выборах, но и выполняя и скрупулезно контролируя функции правительства, особенно в своих собственных общинах. Но что произойдет, если народ, охваченный демократическим стремлением к богатству, не видит связи с эффективным управлением? Токвиль, несомненно, имеет в виду Францию и другие страны, находящиеся в процессе демократизации. По его словам, это критический момент, когда они могут потерять свою свободу.
Мужчины, одержимые страстью к физическому удовлетворению, как правило, обнаруживают, что потрясения свободы нарушают их благополучие, прежде чем понимают, как сама свобода способствует этому. Страх перед анархией постоянно преследует их, и они всегда готовы отбросить свою свободу при первом же нарушении.
Но эгоизм, даже если он просвещенный и, следовательно, не представляет угрозы свободе, все же имеет свои недостатки: прежде всего, старый «злой враг» Токвиля — снижение стремлений и ожесточение личности. Лекарством от этого, опять же, является религия. Должна ли поэтому государство создавать религию? Ни в коем случае. Лучшая поддержка, которую политики могли бы оказать религии, по словам Токвиля, — это действовать так, как будто они сами в нее верят, и поступать морально.
Токвиль очень кратко затрагивает важную тему: существует ли вероятность того, что новая индустриальная система породит собственную аристократию в виде класса капиталистов? На протяжении всей своей жизни Токвиль никогда не проявлял особого интереса к экономике, бизнесу или технологиям. Действительно, ученые отмечали, как мало упоминаний даже о железных дорогах в его исследованиях Америки. Тем не менее, он почерпнул различные взгляды благодаря случайным наблюдениям и чтению. В отношении разделения труда на фабрике он повторяет идеи, которые как минимум так же стары, как и «Богатство народов»: производство может быть увеличено, но рабочий ограничен и сужен в своем мышлении и характере. Новая элита капиталистов не проявляет той заботы о благополучии рабочих, которую его собственный класс часто демонстрировал в прошлом, считает Токвиль. Тем не менее, капиталисты не привязаны к земле; у них нет постоянного сообщества последователей — в этом они решительно отличаются от истинной аристократической касты прошлых веков, резюмирует Токвиль:
В целом, я придерживаюсь мнения, что растущая на наших глазах промышленная аристократия — одна из самых жестоких, когда-либо существовавших в мире; но в то же время она является одной из самых ограниченных и наименее опасных. Тем не менее, сторонники демократии должны с тревогой следить за этим направлением: ибо если когда-либо в мире вновь возникнет устойчивое неравенство условий жизни и аристократии, можно предсказать, что именно
через эти врата они войдут.
Однако это отступление от главного аргумента Токвиля. Вскоре станет очевидно, что опасность он видит не здесь.
Между тем, он возвращается к борьбе с жестоким материализмом, погоней за удовольствиями и «индивидуализмом», который они пропагандируют.
В главе под названием «Почему демократические нации естественным образом стремятся к миру, а демократические армии — к войне» Токвиль предлагает неожиданное средство против пагубного индивидуализма. В главе также показаны некоторые проблемы его подхода к политологии. Его утверждение о том, что демократические общества предпочитают мир, апеллирует к здравому смыслу. Подавляющее большинство людей поглощены преследованием своих личных интересов, прежде всего материальных. Война мешает этому, порождая неопределенность в экономической жизни и требуя многочисленных жертв. Но утверждение о том, что армии в демократических обществах стремятся к войне, подкрепляется лишь утверждением, что демократия увеличивает число людей, которые считают, что имеют право на офицерское звание; поскольку офицерские звания в мирное время ограничены, будет существовать давление на ведение войны для их увеличения. Однако Токвиль не приводит никаких эмпирических доказательств в поддержку своей теории, и история Соединенных Штатов до его времени, по-видимому, опровергает её.
Наиболее удивительная часть анализа Токвиля заключается в его утверждении:
Я не хочу плохо говорить о войне. Война почти всегда расширяет кругозор народа и возвышает его характер. В некоторых случаях она является единственным сдерживающим фактором для чрезмерного развития определенных склонностей, которые естественным образом возникают из равенства условий, и ее следует рассматривать как необходимое средство борьбы с некоторыми хроническими болезнями, которым подвержены демократические общества. У войны есть большие преимущества…
Война как «необходимое средство исправления»? Здесь начинает раскрываться Токвиль, совершенно непохожий на часто изображаемого святого упорядоченной свободы. Но этот Токвиль так же реален, как и другой. Что могло заставить великого французского либерала боготворить войну? Стремление совершать великие дела глубоко укоренилось в сердце Токвиля. В 1834 году он провел несколько недель за городом, чего не делал с детства. Он написал Керголею:
Я не знаю, кем стану, но твердо убежден, что мне было бы проще уехать в Китай, пойти служить в армию или рискнуть жизнью в каком-нибудь опасном и плохо продуманном предприятии, чем обречь себя на жизнь картошки, как те порядочные люди, которых я только что видел.
Несколько месяцев спустя он снова написал Керголею, в том же духе:
О, как бы я хотел, чтобы Провидение предоставило мне возможность использовать это внутреннее пламя, которое я чувствую внутри себя и которое не знает, где его питать, для совершения добрых и великих дел, какие бы опасности оно ни таило в себе.
Токвиль так и не нашел возможности проявить героизм. Он сделал довольно посредственную политическую карьеру и написал множество замечательных книг. Но на протяжении всех этих книг — и в своих письмах — он выражает глубокое восхищение, даже благоговение, перед героическими и, прежде всего, энергичными и страстными личностями. Вызываемое им зрелище величия человеческой личности и поступков — это восхваление. В предисловии к своей книге «Старый режим и революция» он признается, что намеренно «подчеркивал» такие добродетели, как «здоровая независимость, высокие амбиции, вера в себя и в дело». Позже в этом произведении он с чувством говорит о многих деятелях той эпохи:
Этот дух независимости [который] поддерживал в себе у многих людей чувство собственного достоинства и побуждал их сохранять свою индивидуальность и самобытность. Более того, он способствовал развитию здорового самоуважения и зачастую непреодолимого желания прославиться. Именно поэтому во Франции XVIII века мы находим так много выдающихся личностей, гениев, гордых и невероятно смелых людей, которые сделали Революцию такой, какой она была: одновременно предметом восхищения и ужаса для последующих поколений.
Токвиль уважал и почитал энергичных и сильных людей в той или иной степени, независимо от того, добро или зло они совершали, — отношение, которое иногда ассоциируется с итальянским Возрождением. Когда Гобино в письме предположил, что Франция — страна в упадке, Токвиль возмутился:
Как будто за последние три столетия мы не породили непрерывный поток великих писателей, которые самым мощным образом будоражили и вдохновляли дух человечества — в правильном или неправильном направлении это спорно, но в их силе нельзя сомневаться. ... Сильная ненависть, пылкие страсти, высокие надежды и твердые убеждения — все это необходимо, чтобы заставить человеческий разум двигаться. ... Сейчас ничто не является твердой верой, ничто не любит, ничто не ненавидит, и люди желают лишь быстрой прибыли на фондовой бирже.
Обратите внимание, что Токвиль противопоставляет героическую личность типу человека, порожденному современным обществом, неустанно стремящемуся к богатству и предающемуся индивидуализму. Несмотря на его заявления о беспристрастности, достаточно ясно, какому типу людей Токвиль отдавал предпочтение. В начале второй части « Демократии в Америке» он рисует картину аристократической позиции, в которой нетрудно увидеть сильные черты и своей собственной:
Аристократия часто совершает весьма тиранические и бесчеловечные поступки, но редко питает подобострастные мысли и проявляет надменное презрение к мелким удовольствиям, даже предаваясь им. В результате значительно повышается общий уровень общества. В аристократические времена обычно существовали грандиозные представления о достоинстве, власти и величии человека.
Этот аспект мышления Токвиля, очевидно, связан со многими его идеалистическими взглядами — например, с его настойчивым утверждением необходимости пробуждать гордость в современном человеке и его отвращением ко всем теориям, предполагающим, что человек — всего лишь пешка в руках судьбы. Но он также связан с его пылким восхищением империализмом европейских государств и его любовью к войне.
Токвиля воодушевляла перспектива завоевания Европой большей части остального мира, которое, по его прогнозам, должно было произойти во второй половине XIX века. Гобино, изучавший восточную историю, написал Токвилю письмо, предсказывающее неизбежный упадок Запада. Токвиль ответил ему.
Вы говорите, что однажды мы станем похожи на ваши восточные племена: возможно. Но прежде чем это произойдет, мы станем их хозяевами. Несколько миллионов мужчин, которые несколько веков назад жили почти без рубашек в лесах и болотах Европы, в течение ста лет преобразят земной шар и подчинят себе другие расы. Редко когда Провидение так ясно показывало нам какой-либо аспект будущего. Европейские расы часто бывают самыми отъявленными негодяями, но, по крайней мере, это негодяи, которым Бог дал волю и силу и которых, кажется, Он предназначил на некоторое время возглавить человечество.
Токвиль отдавал предпочтение империализму за его цивилизаторскую деятельность, но еще больше — за славу, которую он приносил имперской власти. Особенно его волновал британский колониальный режим — господство Великобритании над Индией. В 1857 году вспыхнуло восстание сипаев — мятеж местных войск в Индии, сопровождавшийся ужасающими массовыми убийствами с обеих сторон.
Нассау-Сеньор был представителем «маленькой Англии», или антиимпериалистической позиции, которая была характерна для британских либералов. Летом 1858 года Сеньор написал Токвилю:
Мне кажется, мир постепенно приходит к мнению, которое, когда я его высказывал тридцать лет назад, воспринималось как нелепый парадокс: Индия является и всегда была для нас большим несчастьем; и если бы удалось от нее избавиться, мы стали бы богаче и сильнее.
Токвиль не стал прямо противоречить взглядам своего старого друга. Но в письме, написанном ранее другой английской корреспондентке, леди Терезе Льюис, он был непреклонен. Не имело значения, если Индия обходилась британцам гораздо дороже, чем приносила пользы. Дело было не в этом. Писатель, проследивший заселение Америки свободным народом, счел возможным сказать:
Не было ничего на свете столь же экстраординарного, как завоевание — и, прежде всего, установление власти — над Индией англичанами, ничего, что со всех уголков земного шара так сильно привлекало бы внимание людей к этому маленькому острову, о самом названии которого греки даже не подозревали. Верите ли вы, мадам, что народ, заполнив это огромное пространство в воображении человечества, может безнаказанно покинуть его?
Токвиль был не просто теоретическим, а практическим сторонником империализма. Будучи членом Палаты депутатов, он занимался «умиротворением» последней французской колонии, Алжира, и даже посетил эту страну, чтобы лично убедиться в ходе войны и колонизации. Он настаивал на масштабном французском заселении, подразумевающем повсеместную экспроприацию коренного населения. В Алжире, по его мнению, французы могли бы сыграть ту же роль, что и англичане в Северной Америке. Нигде он не проявляет той симпатии к коренным арабам, которую он демонстрировал к американским индейцам. Французские генералы Бюжо и Морисьер, чья жестокость при подавлении алжирцев стала печально известной, нашли в Токвиле своего защитника.
В своих речах в Палате он продемонстрировал, что не против рисковать войной в гораздо больших масштабах. В 1840 году Франция вступила в конфликт с Англией и другими державами из-за отношений между Египтом и Османской империей. Токвиль заявил, что вместо того, чтобы идти на уступки и терять лицо, Франция должна угрожать войной. Это раздражало и провоцировало его английских друзей, особенно Джона Стюарта Милля и Нассау-Сеньора. Будучи убежденными классическими либералами, они не могли понять, как Токвиль мог предлагать войну — со всеми ее ужасами — по такой тривиальной причине. Милль указывал, что истинное национальное величие состоит в «любви к свободе, прогрессу и даже материальному процветанию». Нассау-Сеньор, упрекая своего друга, писал:
Речь, которую вы произнесли перед французской палатой, была бы совершенно губительной для любого английского государственного деятеля. Что! (так бы сказали). Думать о войне лишь для того, чтобы избежать нашего участия в делах Сирии или Египта? Или чтобы показать, что мы не неспособны вступить в войну? В английском [парламенте] мы бы сочли такие предложения едва ли заслуживающими серьезного ответа. Вырезанный вами из речи отрывок — а именно, что в случае нападения вы будете сопротивляться, — составляет основу всех английских взглядов на мир и войну.
Токвиля не трогали упреки его друзей. Дело не в том, что он не осознавал серьезной опасности для свободы, которую представляет война. В одной из своих записных книжек он написал:
Для ведения войны необходимо создать очень энергичную и почти тираническую центральную власть. Необходимо допустить ей множество актов насилия и произвола. Война может привести к передаче этой власти свободы нации.
Это была не просто мимолетная мысль; она нашла отражение во второй части книги «Демократия в Америке»:
Демократическая тенденция, побуждающая людей неустанно умножать привилегии государства и ограничивать права частных лиц, гораздо быстрее и устойчивее проявляется в тех странах, которые в силу своего положения подвержены крупным и частым войнам, чем во всех остальных.
Таким образом, несмотря на эту огромную — возможно, смертельную — угрозу свободе, Токвиль считал, что империализм и война должны вестись государственными деятелями. Чем это можно объяснить? Как мы видели, Токвиль презирал мелочное предпочтение удовольствий величию характера и достижений. Война — наименее эгоистичная, наименее гедонистическая деятельность, по крайней мере, в том виде, в котором её ведут современные армии, редко стремящиеся к грабежу или добыче. Таким образом, она противоречит течениям современного общества, поскольку представляет собой высшую степень самопожертвования. В то же время она питает части личности — такие как чувство товарищества и чувство чести, — которые также возвышают индивида над самим собой. Это «необходимые корректирующие факторы» в демократическом обществе. Как он говорит во второй части:
Больше всего следует опасаться того, что среди множества мелких, непрестанных занятий частной жизни амбиции утратят свою силу и величие; что страсти человека ослабнут, но в то же время притупятся; так что движение общества будет с каждым днем становиться все более спокойным и менее стремительным.
Я считаю, что лидерам современного общества было бы неправильно пытаться усыпить бдительность общества состоянием слишком однородного и слишком мирного счастья, и что время от времени полезно подвергать его испытаниям и опасностям, чтобы пробудить амбиции и дать ему поле деятельности.
Токвиль был привержен принципам энергии, страсти и величия как ценностям, независимым от свободы, и глубоко верил, что иногда свободу необходимо рисковать ради его эстетического идеала человеческой личности.