Алексис де Токвиль

Предисловие Дэвида Гордона

Значительная часть научных работ Ральфа Райко посвящена французскому классическому либерализму. Поэтому нам особенно повезло, что мы можем опубликовать его эссе об одном из величайших французских классических либералов XIX века, Алексисе де Токвиле. Эссе, по-видимому, является предисловием к изданию, которое так и не было опубликовано, книги Токвиля «Демократия в Америке». К сожалению, никакой дополнительной информации об этом эссе пока не найдено.

Райко отмечает основополагающую тему в книге Токвиля о демократии. Токвиль считал, что демократия и равенство неизбежны, но опасался их наступления. Лекарством было формирование демократии посредством просвещенного руководства: «Христианские народы нашего времени, как мне кажется, представляют собой весьма тревожное зрелище; движение [к демократии], которое их движет, уже настолько сильно, что его невозможно остановить, но оно еще не настолько стремительно, чтобы его нельзя было направлять… Для нового мира необходима новая наука политики» (стр. 22–23).

Если бы демократию не ограничивали, люди стали бы вести банальную жизнь, подчиняясь мягкому деспотизму государства: «Я пытаюсь проследить новые черты, под которыми деспотизм может проявляться в мире. Первое, что бросается в глаза наблюдателю, — это бесчисленное множество людей, все равные и похожие друг на друга… Каждый существует только сам по себе и только для себя; и если у него еще остались родственники, можно сказать, что он, по крайней мере, потерял свою страну. Над этим народом стоит огромная и покровительственная власть, которая берет на себя единоличное обеспечение их удовлетворений и заботу об их судьбе. Эта власть абсолютна, кропотлива, упорядочена, предусмотрительна и мягка». (с. 82)

Этой пагубной тенденции можно было бы частично противостоять, если бы люди руководствовались просвещенным эгоизмом, как это было в Америке: «В Америке человек понимает, что его собственные интересы связаны с интересами его сограждан и общества в целом. Он осознает, что будет процветать, если будут соблюдаться законы и уважаться свобода, — что он пострадает, самым прямым и личным образом, от разрушения порядка или деспотического правления» (с. 69).

Однако одного лишь эгоизма недостаточно, чтобы сдержать деспотизм. Его необходимо дополнить религией. Вывод Токвиля тем более примечателен, что сам он отказался от католицизма своей молодости: «Но эгоизм, даже если он просвещён и, следовательно, не представляет угрозы свободе, всё же имеет свои недостатки: прежде всего, старый «злой враг» Токвиля — снижение стремлений и ожесточение личности. Лекарством от этого, опять же, является религия. Должна ли поэтому государство создавать религию? Ни в коем случае. Лучшая поддержка, которую политики могли бы оказать религии, по словам Токвиля, — это действовать так, как будто они верят в неё, и самим поступать морально». (с. 71)

Райко мастерски показывает, как проницательность Токвиля проистекала из исторического контекста и его собственной, неповторимой личности. В своем акценте на социальных институтах и тенденции к демократии Токвиль находился под влиянием Франсуа Гизо, который, как и он, был одновременно историком и политическим деятелем. Его двойственное отношение к демократическому течению отражало его собственную аристократическую натуру, нетерпимую к посредственности: «Токвиль презирал мелочное предпочтение удовольствий величию характера и достижений» (с. 77). То же самое можно сказать и о самом Ральфе Райко.

Введение

В 1835 году большая часть Европы всё ещё находилась во власти консервативной реакции, последовавшей за Французской революцией и падением Наполеона. Хотя либеральные идеи были влиятельной силой в общественной жизни Англии и Франции, даже там политическая власть находилась в руках небольшого меньшинства. В других местах преобладал дух принца Меттерниха, министра Австрийской империи и заклятого врага либерализма, национализма и демократии. Когда происходили восстания против этого жёсткого порядка, как в некоторых итальянских государствах или в Испании, они быстро и легко подавлялись.

В том году в Париже появилось произведение 30-летнего французского аристократа. Во введении автор заявляет:

Постепенное развитие принципа равенства — это провиденциальный факт. Он обладает всеми главными характеристиками такого факта: он универсален, он непреходящ, он постоянно ускользает от всякого человеческого вмешательства, и все события, как и все люди, способствуют его прогрессу. Постепенное и прогрессивное развитие социального равенства — это одновременно прошлое и будущее человечества. Попытка остановить демократию означала бы сопротивление воле Божьей.

Писатель, бросивший вызов официальной идеологии своего времени, — это Алексис де Токвиль, а произведение, в котором появляются эти слова, — это его «Демократия в Америке», одновременно шедевр политической философии и лучший из когда-либо написанных анализов характера американского народа.

Далее мы обсудим жизнь Алексея де Токвиля, включая его происхождение — которое, возможно, уникальным образом подготовило его к роли справедливого и чуткого аналитика демократического движения — и его знаменитое путешествие в Соединенные Штаты в компании близкого друга Гюстава де Бомона. Затем мы изложим аргументацию двух частей «Демократии в Америке», первая из которых была опубликована в 1835 году, а вторая — пять лет спустя. Также будет предложено, как Токвиль продолжал свои поиски смысла и направления развития современного общества в своих более поздних работах. На протяжении всего текста будут цитироваться выдержки из его записных книжек и обширной переписки, чтобы пролить свет на страстное, продолжавшееся всю жизнь стремление Токвиля найти способ сохранения свободы в современном мире.

Предыстория Токвиля

Алексис де Токвиль родился в Париже в 1805 году. Он происходил из нормандской знати, одной из старейших аристократических семей Франции. Один из его предков сражался на стороне Вильгельма Завоевателя в битве при Гастингсе в 1066 году, и история семьи на протяжении веков была тесно переплетена не только с историей Нормандии, где находились их земли и родовой замок, но и со всей Францией. Например, дед его матери, Кретьен-Гийом де Малешерб, был видной фигурой во времена французского Просвещения в середине XVIII века — министр Людовика XV, ответственный, среди прочего, за цензуру книг, но в то же время личный друг многих философов и сочувствовавший их идеям. Малешерб даже сговорился помочь философам обойти цензуру и опубликовать их знаменитую «Энциклопедию». Спустя годы, старый и больной, Малешерб вышел из отставки, чтобы выступить в качестве адвоката Людовика XVI, представшего перед революционным Конвентом по обвинению в государственной измене. Король был признан виновным и казнен, и Малешерб тоже был казнен за его защиту. Другие члены семьи Токвиля также были гильотинированы во время Террора. Фактически, отец и мать Алексея де Токвиля были доставлены в Париж и заключены в тюрьму. Они ожидали казни как контрреволюционные аристократы, когда Робеспьер внезапно пал с престола, и Террор закончился. Когда отец Алексиса, Эрве де Токвиль, вышел из тюрьмы, его волосы полностью поседели. Ему было 22 года.

Мать Алексиса, по-видимому, получила глубокую эмоциональную травму от этих событий; впоследствии на ней словно витает меланхоличная аура, которая, вероятно, повлияла на личность ее сына. Много лет спустя Токвиль вспомнил случай из своего детства:

Я помню, как будто это было вчера, один вечер в замке моего отца. Семейный праздник собрал нас и наших ближайших родственников. Слуги удалились. Мы все сидели у камина. Моя мать, обладавшая нежным и трогательным голосом, начала петь арию… о Людовике XVI и его смерти. Когда она закончила, мы все плакали, не из-за личных страданий, которые они пережили, даже не из-за потери стольких наших жизней в гражданской войне и на эшафоте, а из-за судьбы человека, умершего пятнадцать лет назад, которого большинство из тех, кто проливал по нему слезы, никогда не видели. Но этим человеком был король.

Эрве де Токвиль, отец Алексиса, был образованным человеком, автором «Философской истории правления Людовика XV», а после падения Наполеона, когда на престол были восстановлены Бурбоны, он служил префектом в различных городах. Однако он никогда не был реакционером — или «ультра» — стремящимся уничтожить все либеральные достижения последних десятилетий. В интеллектуальной атмосфере своих ранних лет Алексис де Токвиль обнаружил древнее аристократическое наследие и глубоко укоренившуюся преданность французской монархии, но также и открытость либеральным идеям и понимание того, что традиции должны сочетаться с прогрессом.

В детстве Токвиль, как и двое его старших братьев, получал образование у доброго старого священника, аббата Лесюэра, которого он очень любил. Но если аббат прививал своим подопечным христианские добродетели, то, похоже, католическая вера Алексиса де Токвиля не смогла выдержать знакомства со скептическими трудами авторов, которых он начал читать в подростковом возрасте. Примерно в это время Токвиль записал в своих заметках:

Абсолютной Истины не существует. ... Если бы меня попросили классифицировать человеческие страдания, я бы расположил их в следующем порядке: первое — Болезнь; второе — Смерть; третье [небольшая пауза] — Сомнение.

Токвиль продолжил учёбу, которая готовила его к карьере юриста. В 1827 году он был назначен чиновником в суде города Версаля, в департаменте, где его отец был префектом. Но профессия юриста не привлекала Токвиля. Луи де Керголе был другом детства, с которым Токвиль поддерживал тесные отношения всю жизнь — у Токвиля, казалось, был талант к завязке близких, многолетних дружеских отношений. О Керголе он писал:

Вы спрашиваете меня, как мне нравится моя новая должность. На этот вопрос я не могу ответить одним словом. ... Меня мучает непреодолимое желание преуспеть, которое будет нещадно преследовать меня всю жизнь. ... [но] я начинаю опасаться, что со временем я превращусь в машину по разработке законов, как и большинство моих коллег, узкоспециализированных людей, неспособных судить о великом движении и руководить великим начинанием, в то время как они прекрасно умеют выводить ряд аксиом, находить аналогии и антонимы. Я скорее сожгу свои книги, чем дойду до этого!

Важным событием во время пребывания Токвиля в Версале стала его встреча с другим молодым аристократом, также работавшим в суде, Гюставом де Бомоном. Токвиль и Бомон быстро подружились, хотя и не подозревали, что их имена войдут в историю благодаря одной поездке в Америку. Вместе они усердно изучали литературу. Они изучали экономику по трудам Жана-Батиста Сэя, который в то время пропагандировал идеи свободного рынка и свободной торговли во Франции. Они уделяли особое внимание современным историкам, надеясь найти тех, кто сможет пролить свет на бурные события последних нескольких десятилетий. Историк, оказавший наибольшее влияние на Токвиля, был Франсуа Гизо, который оставил неизгладимое впечатление на его умы во многих отношениях.

Как и другие историки его времени, Гизо хотел отойти от простого описания королей и сражений, которыми, по его мнению, слишком много было в рассказах писателей прошлого. Историю следует представлять в максимально широком смысле, как историю цивилизации. Название курса, который Гизо читал в Сорбонне с 1828 по 1830 год, которому Токвиль и Бомон уделяли пристальное внимание, было «История цивилизации в Европе и Франции». Гизо считал, что историю никогда нельзя понять, если ограничиваться политическими событиями.

Именно посредством изучения политических институтов большинство писателей, ученых, историков и публицистов стремились познать состояние общества, степень или тип его цивилизации. Было бы разумнее сначала изучить само общество, чтобы узнать и понять его политические институты. Прежде чем стать причинами, эти институты являются следствиями. Для понимания политических институтов необходимо знать различные социальные условия и их взаимосвязи.

Вот записка, которую Токвиль сделал для себя после прослушивания одной из лекций Гизо в июле 1829 года:

История цивилизации стремится и должна стремиться охватить всё одновременно. Необходимо исследовать человека на всех этапах его социального существования. Такая история должна прослеживать его интеллектуальное развитие в фактах, нравах, мнениях, законах и памятниках интеллекта; она должна проникнуть в самого человека и оценить внешние влияния, в которых он находится. Иными словами, необходимо изобразить человека целиком за определённый период, и история цивилизации — это не что иное, как свод всех идей, имеющих к нему отношение.

В своих лекциях Гизо также обозначил главную тему, вокруг которой он строил свое изложение современной истории, — борьбу между аристократией и растущим средним классом.

[Во Франции произошла] настоящая война, подобная которой известен миру, между двумя чуждыми друг другу народами. На протяжении тринадцати веков покоренные народы боролись за то, чтобы сбросить иго завоевателей. Наша история — это история этой борьбы. В наше время произошла решающая битва. Она называется Революцией.

Этот урок Токвиль запомнит надолго.

Тем временем король Франции Карл X пытался восстановить нечто вроде Старого режима, увеличив влияние аристократии и католической церкви и получив в своё распоряжение верховную власть. «Лучше, — сказал однажды Карл, — зарабатывать на жизнь лесопилкой, чем править как король Англии».

Он, к сожалению, не соответствовал духу времени. Умеренные и либералы всех мастей, вместе с простыми жителями Парижа, объединились, чтобы свергнуть Карла. Он должен был стать последним из королей Бурбонов во Франции, «законной» династии. Его преемником стал Луи Филипп, правление которого известно как Июльская монархия, поскольку революция 1830 года произошла именно в этом месяце.

Токвиль оказался в затруднительном положении. Его семья имела тесные связи с домом Бурбонов и считала делом чести служить законным правителям Франции. Но Токвиль видел, что Карл — верный поговорке о Бурбонах, которые никогда не учились и никогда не забывали — замышлял отменить Французскую революцию, что, по мнению Токвиля, было абсурдом. Скрепя сердце, Токвиль и Бомон принесли присягу верности новому режиму. Тем не менее, их карьера в юридической сфере, казалось, была разрушена. Они решили начать все сначала. Так или иначе, оба молодых человека были связаны с Великой Республикой Запада, Соединенными Штатами Америки — Бомон, например, должен был жениться на внучке Лафайета, все еще важной политической фигуре того времени. Они обратились к правительству с просьбой о создании комиссии по изучению пенитенциарной системы в Америке. Разрешение было получено, и 2 апреля 1831 года два друга отплыли из порта Гавр. У них уже были планы на работу, которая намного превосходила бы любой отчет о том, как наказывали преступников в Соединенных Штатах. Бомонт написал домой:

Мы обдумываем грандиозные проекты. Во-первых, мы постараемся как можно лучше выполнить поставленную перед нами задачу. Но, работая с пенитенциарной системой, мы будем изучать Америку. Разве книга не была бы прекрасной, если бы она давала точное представление об американском народе, показывала его историю в общих чертах, ярко описывала его характер, анализировала его социальное положение и исправляла многие ошибочные мнения по этому вопросу? Мы закладываем фундамент великого труда, который когда-нибудь принесет нам репутацию.

Путешествия по Америке

Путешествие через Атлантику заняло тридцать пять дней. Они увидели землю у Ньюфаундленда, а затем двинулись вдоль побережья. В Ньюпорте они сели на пароход до Нью-Йорка, куда прибыли 10 мая. Токвиль был впечатлен этими новыми судами, как и самим Нью-Йорком. Он написал другу во Франции:

На следующий день мы сели на пароход, который доставил нас сюда за восемнадцать часов. Это огромные машины, намного больше дома, в которых в просторных салонах размещаются 500, 600 и даже до тысячи человек, у которых есть кровати и хороший стол, и таким образом они, сами того не подозревая, наполняются абсолютным спокойствием, проезжая три-четыре лиги в час.

Нью-Йорк расположен в одном из самых живописных мест, которые я знаю, с огромным портом, в устье реки. Это ключ к Северной Америке. Каждый год через него прибывают тысячи иностранцев, которые заселяют дикие просторы Запада. Его население, которое пятьдесят лет назад составляло всего 20 000 человек, сегодня насчитывает 230 000. Это чистый город, построенный из кирпича и мрамора, но без каких-либо примечательных общественных памятников.

Уже через месяц после прибытия Токвиль начал систематизировать свои первые впечатления о новой стране и намечать контуры своей теории. Он уже определил один из ключей к разгадке тайны Америки, которая была чрезвычайно разнообразной, но в целом гармоничной и стабильной: роль личной выгоды. Как он писал домой:

Представьте себе, мой друг, если сможете, общество, состоящее из всех наций мира: англичан, немцев, французов, людей с разными языками, верованиями, мнениями — одним словом, общество без корней, без воспоминаний, без предрассудков, без общих идей, без национального характера, и всё же в сто раз счастливее нашего. Что служит связующим звеном между такими разнообразными элементами? Что объединяет всё это в один народ? Интерес — вот в чём секрет. Частный интерес, который прорывается в каждый момент, интерес, который, к тому же, проявляется открыто и даже провозглашает себя социальной теорией!

Токвиля и Бомона с энтузиазмом встретили как государственные власти, так и частные граждане, осыпавшие их вниманием и гостеприимством. Естественно, они искали общения со знающими и образованными людьми, которые могли бы их чему-то научить, но оба француза общались с американцами разных социальных слоев, наблюдая, впитывая впечатления, и прежде всего задавая бесчисленные вопросы и внимательно слушая ответы. Многое из увиденного вызывало у них восхищение, как выразился Токвиль в длинном письме своему другу детства, другому аристократу, Луи де Керголе:

Эти люди, бесспорно, занимают более высокое положение на моральной лестнице, чем мы; каждый из них обладает чувством собственной независимости и достоинства, которое не всегда делает его поведение приятным, но которое, безусловно, побуждает его уважать себя и других. Особенно меня здесь восхищают две вещи: во-первых, это крайнее уважение, которое люди испытывают к закону; сам по себе, без принуждения со стороны государства, он обладает непреодолимой силой. Во-вторых, я завидую людям здесь тому, как легко они обходятся без правительства.

Очевидно, у американцев все же были некоторые общие идеи и нечто, что можно было бы назвать национальным характером. Отсутствие правительства поразило Токвиля в первые месяцы его поездки. Это заставило его провести параллели со своей родиной. Он написал другому другу:

Что наиболее поразительно для каждого, кто путешествует по этой стране, так это зрелище общества, идущего в полном одиночестве, без проводника и поддержки, исключительно благодаря сотрудничеству индивидуальных воль. Несмотря на отчаянные поиски правительства, его нигде не найти, и, по правде говоря, его вообще не существует. Правительство здесь настолько мало, что я не могу понять, как оно может быть таким большим во Франции. Двенадцать сотен сотрудников Министерства внутренних дел кажутся необъяснимыми.

В данном случае под «правительством» Токвиль, вероятно, подразумевал центральное правительство, поскольку в своих работах он описывал государство и, особенно, местные власти как весьма активные структуры. Но вопросы централизованной власти и разрастающейся бюрократии, по которым он уже собирал идеи и начинал теоретизировать, должны были стать главными темами его книги.

Путешествие Токвиля и Бомона пролегало через всю территорию Соединенных Штатов — фактически, по территориям, еще не заселенным белыми людьми, — и даже в Канаду. Из Нью-Йорка они направились на север штата, остановившись в Синг-Синге, чтобы осмотреть уже известную тюрьму. Это был один из тех случаев, когда они вспомнили о заявленной цели своей поездки. Они продолжили путь через штат Нью-Йорк, в Буффало, тогда еще пограничный город. На пароходе они добрались до Детройта, города, население которого, по их оценкам, составляло две-три тысячи человек. Они решили двигаться дальше, к границам поселений. В августе два друга верхом на лошадях проехали через лес к месту назначения:

Деревня Сагино — последнее место обитания европейцев, расположенное на северо-западе обширного полуострова Мичиган. Её можно считать передовым постом, своего рода убежищем, которое белые разместили среди индейских племен. ... Тридцать человек — мужчины, женщины, старики и дети — на момент нашего прибытия составляли это небольшое, едва сформировавшееся общество, зародившееся в дикой местности, которую эта дикая местность должна была сделать плодотворной.

В конце концов, они добрались на пароходе до Грин-Бей, чтобы понаблюдать за жизнью индейцев. Пароход доставил их обратно в Детройт, а затем в Буффало, откуда они начали свой путь на север. Ниагарские водопады показались им настолько впечатляющими, что двое красноречивых молодых людей практически потеряли дар речи.

В Монреале и Квебеке Токвиль и Бомон были поражены и очарованы, обнаружив население, очень похожее на их соотечественников — как и большинство французов, они предполагали, что франко-канадцы англизировались. Токвиль тщательно изучил их обычаи и идеи, прежде чем отправиться в Новую Англию. Их пунктом назначения был Бостон, город, который в то время имел наибольшие основания считаться центром культуры и интеллектуальности Америки. Там они провели месяц, разыскивая видных деятелей этого сообщества. Затем они пересекли Коннектикут, вернулись в Нью-Йорк, отправились в Филадельфию и Балтимор. Здесь они посетили великого патриарха города, 95-летнего Чарльза Кэрролла, последнего оставшегося в живых подписанта Декларации независимости. Они также впервые воочию увидели институт рабства негров. Однажды их отвезли в психиатрическую лечебницу, где им показали молодого чернокожего мужчину, кричащего от ужаса. Им рассказали, что он жил в постоянном страхе перед неким работорговцем, который плохо с ним обращался. Двое путешественников были глубоко тронуты. По-видимому, именно в Балтиморе Бомонт решил написать свою книгу об Америке, роман, который он впоследствии опубликовал под названием «Мария, или Рабство в Соединенных Штатах».

Из Мэриленда Токвиль и Бомон вернулись в Филадельфию с целью продолжить путь в Огайо. Во время путешествия Токвиль продолжал восхищаться великолепием американской природы — лесами и горами, реками и водопадами. Это чувство он испытывал часто, но иногда оно также омрачало его, поскольку он размышлял о том, что многое из увиденного когда-нибудь исчезнет под натиском неустанной деятельности человека в новой стране.

Именно эта идея разрушения, это представление о близких и неизбежных переменах, придает столь оригинальный характер и трогательную красоту уединению Америки. Они вызывают меланхолическую радость. В каком-то смысле хочется ими полюбоваться. Идея этого природного и дикого величия, которому суждено уйти в прошлое, смешивается с великолепными образами, которые порождает марш цивилизации. Чувствуешь гордость за то, что ты человек, и в то же время испытываешь, не знаю, какое горькое сожаление по поводу власти, которую Бог дал нам над природой.

Два друга отправились вниз по реке Огайо в оживленный речной портовый город Цинциннати, где остановились на несколько дней. В разгар морозного декабря они продолжили путь вниз по Миссисипи до Мемфиса. Здесь Токвиль узнал кое-что о странных политических устоях демократии на американской границе. В своем дневнике он отметил:

Два года назад жители округа, от которого Мемфис направил в Конгресс человека по имени Дэвид Крокетт, не получившего образования, с трудом умеющего читать, не имеющего имущества, постоянного места жительства, а проводящего свою жизнь за охотой, продажей дичи и постоянно живущего в лесу.

На борту корабля Токвиль и Бомон встретились и долго беседовали с бывшим губернатором Теннесси Сэмом Хьюстоном. К Новому году они прибыли в Новый Орлеан, где планировали провести две недели. Но из-за непредвиденных обстоятельств их время стремительно сокращалось — они пробыли там всего около суток. Им потребовалось еще три недели, чтобы пересечь юго-восток и добраться до Вашингтона, где Токвиль хотел вблизи изучить федеральное правительство, которое до этого было малозаметно. Там они провели насыщенную неделю, встречаясь с видными государственными деятелями, включая президента США Эндрю Джексона, который не произвел на них впечатления. К этому времени начальство настоятельно призывало их вернуться домой. После нескольких дней в Нью-Йорке они наконец отплыли во Францию 20 февраля 1832 года. Их корабль был тем же самым, что привез их в Америку, — «Гавр».

Вернувшись во Францию, Токвиль и Бомон всё ещё должны были написать доклад об американских тюрьмах, который, как предполагалось, и был причиной их поездки. Токвиль не горел желанием этим заниматься, и, хотя оба их имени фигурировали в качестве авторов, работа «О пенитенциарной системе в Соединенных Штатах и её применении во Франции» в значительной степени принадлежала Бомону.

Тем временем первоначальная идея совместной работы над великой книгой об американском обществе была отброшена; Токвиль взялся за это сам. Он начал систематизировать свои обширные заметки и дневники, а также продолжал читать и исследовать все, что касалось Соединенных Штатов. В 1833 году он взял отпуск и посетил Англию, где познакомился с рядом выдающихся и влиятельных людей. Среди них был великий классический экономист Нассау Сениор. Много лет спустя дочь Сениора, миссис Симпсон, описала произошедшее:

Однажды в 1833 году в дверь палаты, где сидел за работой мистер Сениор, постучали, и вошел молодой человек, представившийся так: «Je suis Alexis de Tocqueville, et je viens faire votre connaissance.» [«Я Алексис де Токвиль, и я пришел познакомиться с вами».] Другого представления не последовало. Алексис де Токвиль в то время был еще неизвестен. Его великий труд об Америке еще не вышел.

Это стало началом другой дружбы, которая продолжалась до смерти Токвиля. Миссис Симпсон, которая впоследствии собрала и перевела беседы и письма своего отца с Токвилем, так описала великого француза:

Внешне он был невысокого роста и хрупкого телосложения. У него были очень густые и довольно длинные черные волосы, мягкие, но блестящие темные черные глаза и тонко очерченные брови. Верхняя губа была длинной, рот широким, но чувствительным и выразительным. Его манеры были полны доброты и игривости, и соотечественники говорили о нем, что он был идеальным образцом «джентльмена старого режима». Хотя у него было острое чувство юмора, в спокойном состоянии его лицо выглядело печальным. Действительно, основой его характера была печаль, отчасти из-за чувствительности, отчасти из-за плохого здоровья. Период, в котором ему выпала судьба, не был предназначен для того, чтобы поднять ему настроение; он слишком ясно предвидел тревожное будущее, уготованное Франции.

По возвращении из Америки Токвиль возобновил многочисленные контакты во французском — и особенно парижском — мире политики и литературы. Ближе всего он был к группе, известной как «доктринеры», возглавляемой Гизо и Пьером-Полем Ройе-Колларом, который стал его близким коллегой и наставником. Умеренные по темпераменту, «доктринеры» стремились избегать крайностей как революционных потрясений, так и реакционного замалчивания всего, что произошло за последние 40 лет. Они были людьми не только мысли, но и действия: посредством своей политической деятельности и журналистики, а также своих книг и лекций, они пытались продвигать свое решение политических проблем Франции, закрепить, по их мнению, достижения революции в рамках конституционной монархии, но с очень ограниченным избирательным правом.

Введение в демократию в Америке

В «Авторском предисловии» к томам, вышедшим в 1835 году, Токвиль излагает цель, подход и основные темы, которые будут доминировать во всей работе. По его словам, наибольшее впечатление на него в Соединенных Штатах произвело равенство условий жизни.

Вскоре я понял, что влияние этого факта простирается далеко за пределы политического характера и законов страны и оказывает на гражданское общество не меньшее воздействие, чем на правительство; оно формирует мнения, порождает новые чувства, закладывает основы новых обычаев и изменяет всё, что не порождает. Чем больше я изучал американское общество, тем больше понимал, что это равенство условий является фундаментальным фактом, из которого, по-видимому, вытекают все остальные, и центральной точкой, к которой постоянно приходили все мои наблюдения.

Можно сказать, что, подобно тому как некоторые наблюдатели, приехав в Калифорнию, чувствуют себя свидетелями того, какой будет Америка в ближайшем будущем, Токвиль испытывал подобные чувства по отношению к Америке и своей родной Европе.

Затем я обратил свои мысли к нашему полушарию и, как мне показалось, увидел там нечто аналогичное тому зрелищу, которое предстало передо мной в Новом Свете. Я заметил, что равенство условий, хотя и не достигло там той крайней степени, которой, по-видимому, достигло в Соединенных Штатах, постоянно приближается к ней; и что демократия, управляющая американскими общинами, похоже, быстро набирает силу в Европе.

Как он позже сказал Джону Стюарту Миллю: «Америка была лишь рамкой — на моей картине была демократия».

По мнению Токвиля, увлеченного исследователя творчества Гизо, демократическая революция продолжается уже много веков. Он переносит читателя на 700 лет назад, в XI век. Тогда вся власть над землей и ее жителями принадлежала небольшому числу дворянских семей. Это был пик неравенства. С тех пор каждое развитие принижало знатных и возвышало низших. Мир и торговля, а также войны и завоевания способствовали большему равенству. Сами короли Франции, как отмечает Токвиль, «всегда были самыми активными и самыми постоянными уравнителями». Казалось, все сходилось к одной цели — равенству статуса, или, как выражается Токвиль, «демократии».

Различные проявления национального существования повсюду обернулись на пользу демократии: все люди своими усилиями способствовали ей; как те, кто сознательно трудился на её благо, так и те, кто служил ей неосознанно; ... некоторые неосознанно, а некоторые вопреки себе, все были слепыми орудиями в руках Божьих. Поэтому постепенное развитие принципа равенства является провиденциальным фактом. Он обладает всеми главными характеристиками такого факта: он универсален, он непреходящ, он постоянно ускользает от всякого человеческого вмешательства, и все события, как и все люди, способствуют его прогрессу. ... Вся книга, предлагаемая здесь публике, написана под влиянием своего рода религиозного благоговения, вызванного в сознании автора видом этой непреодолимой революции...

Токвиль ясно дает понять, что его цель при написании «Демократии в Америке» не носит чисто абстрактный или научный характер. Для него, как всегда, анализ и понимание являются прелюдией к политическим действиям.

Христианские народы нашего времени представляют собой, на мой взгляд, весьма тревожное зрелище; движение, которое ими движет, уже настолько сильно, что его невозможно остановить, но оно еще не настолько стремительно, чтобы его нельзя было направлять. Их судьба все еще в их собственных руках; но очень скоро они могут потерять контроль. Первоочередная обязанность, возложенная на тех, кто управляет нашими делами, — это воспитание демократии, пробуждение, если это возможно, ее религиозных убеждений; очищение ее морали; формирование ее действий; замена неопытности знаниями государственного управления и осознания ее истинных интересов слепыми инстинктами, адаптация ее правительства ко времени и полиции, а также его изменение в соответствии с людьми и условиями. Для нового мира необходима новая наука политики.

Эта новая наука о политике тем более необходима ввиду угрозы, которую Токвиль уже видит в демократии. Здесь он провозглашает одну из главных тем своего творчества: значительное усиление государственной власти в современном обществе.

[В Старом режиме] власть нескольких подданных была непреодолимым препятствием для тирании князя; и монарх, ощущавший почти божественный авторитет в глазах толпы, черпал мотив для справедливого использования своей власти из уважения, которое он внушал. ...Кроме того, обычаи и традиции установили определенные пределы угнетения и заложили своего рода закон прямо посреди насилия. ... Но [сегодня] только правительство унаследовало все привилегии, которых были лишены семьи, гильдии и отдельные лица. На смену власти небольшого числа лиц, которая, если иногда и была деспотичной, часто консервативной, пришла слабость всего общества.

Что же делать? Вступает в игру еще одна важная тема. Религия, утверждает Токвиль, по своей природе является одним из главных союзников свободы, но из-за исторических случайностей она не смогла сыграть свою отведенную роль. Религия противостояла свободе:

Христианство, провозгласившее, что все люди равны перед Богом, не откажется признать, что все граждане равны перед законом. Но по странному стечению обстоятельств религия на некоторое время оказалась связана с теми институтами, которые разрушает демократия; и нередко она отвергает то равенство, которое любит, и проклинает как врага то дело свободы, усилия которого она могла бы освятить своим союзом.

Под «странными» событиями, противопоставившими религию и свободу, Токвиль подразумевает взаимосвязь между церковью и аристократией, единый фронт Престола и Алтаря, а также враждебность к религиозной вере со стороны многих либеральных писателей эпохи Просвещения. Если история заставила многих религиозных людей с подозрением относиться к либерализму, то она оказала взаимное воздействие и на многих либералов:

Рядом с этими религиозными людьми я вижу и других, чьи мысли обращены скорее к земле, чем к небу. Это сторонники свободы, не только как источника благороднейших добродетелей, но, что особенно важно, как корня всех существенных преимуществ; и они искренне желают укрепить её авторитет и даровать её блага человечеству. Естественно, что они спешат обратиться за помощью к религии, ибо они должны понимать, что свобода не может быть установлена без морали, а мораль — без веры. Но они увидели религию в рядах своих противников и не задаются дальнейшими вопросами. Некоторые из них открыто нападают на неё, а другие боятся её защищать.

Токвиль предполагает, что путаница в вопросах религии и свободы связана с более глубоким недугом в современном обществе — разрушением основ всякого законного порядка или концепции добра и зла.

...Всегда ли человек жил в мире, подобном нынешнему, где все вещи находятся не в своих надлежащих отношениях... где любовь к порядку смешивается со вкусом к угнетению, а священный культ свободы — с презрением к закону; где свет, проливаемый совестью на человеческие поступки, тускнеет, и где ничто, кажется, больше не запрещено и не разрешено, не является почетным или постыдным, ложным или истинным?

Однако вскоре на помощь приходит практический здравый смысл Токвиля, и он отбрасывает эти мрачные мысли.

Я не могу поверить, что Создатель сотворил человека, чтобы оставить его в бесконечной борьбе с интеллектуальной нищетой, которая нас окружает. Бог предначертал европейским сообществам более спокойное и уверенное будущее.

Он считает, что будущее Европы в некоторой степени предвосхищается Америкой. Начиная с XVII века, эту землю заселяли эмигранты, которым не приходилось сталкиваться с какими-либо препятствиями для демократического принципа, который, следовательно, смог процветать в условиях полной свободы и оставить свой след во всех аспектах общественной жизни. Европейцам есть чему поучиться у американского опыта.

Мне кажется совершенно очевидным, что рано или поздно мы, подобно американцам, достигнем почти полного равенства условий. Но... я отнюдь не предполагаю, что они выбрали единственную форму правления, которую может принять демократия. Но поскольку причина возникновения законов и нравов в обеих странах одна и та же, для нас чрезвычайно важно знать, к чему это привело в каждой из них.

Токвиль утверждает, что пишет без предвзятости, ни за, ни против демократии.

Я даже не пытался судить о том, является ли социальная революция, которую я считаю неизбежной, выгодной или вредной для человечества. Я признал эту революцию уже произошедшим фактом или находящимся на пороге ее завершения; и я выбрал из числа тех стран, которые ее пережили, ту, развитие которой было наиболее мирным и полным, чтобы выявить ее естественные последствия и, если возможно, найти средства, позволяющие сделать ее полезной для человечества.

Токвиль часто настаивал на своей беспристрастности по отношению к обеим системам. В 1837 году он написал Генри Риву, своему английскому переводчику:

Люди приписывают мне попеременно аристократические и демократические предрассудки. Если бы я родился в другую эпоху или в другой стране, у меня могли бы быть либо те, либо другие. Но мое рождение, как это ни парадоксально, позволило мне легко защититься от обоих. Я появился на свет в конце долгой революции, которая, разрушив древние институты, не создала ни одного, способного долго просуществовать. Когда я вошел в жизнь, аристократия была мертва, а демократия еще не родилась. Поэтому мой инстинкт не мог слепо вести меня к тому или иному.

Однако, как мы увидим, сомнительно, что Токвилю действительно удалось выполнить практически невыполнимую задачу — отказаться от ценностей своей семьи и воспитания.

Токвиль считал, что политические институты народа формируются под влиянием трех основных факторов: его физических условий, законов и «привычек и нравов» — слова, которое можно перевести как «мораль» и которое подразумевает обычаи, ценности, образ жизни. Из этих трех основных факторов, по его мнению, последний был наиболее важным. Это разделение на три фактора определяет структуру всей первой части книги «Демократия в Америке».