Культурный контекст Людвига фон Мизеса

Автор статьи: Эрик фон Кюнельт-Леддин

Писать для американцев о культурном контексте Людвига фон Мизеса, моего выдающегося бывшего соотечественника, сопряжено с некоторыми трудностями: как представить мир, радикально отличающийся от вашего, мир далекий, который во многом уже не существует. Например, родиной этого выдающегося экономиста почти пятьдесят лет был Советский Союз. Кем был этот великий человек и ученый? В какой атмосфере он жил до приезда в Соединенные Штаты, где продолжал публиковать свои чрезвычайно важные работы и вдохновлять новые поколения экономистов? Нам нужно вернуться к старой Австро-Венгерской империи, тогда второй по величине политической единице в Европе. Больше была только Россия, хотя население Германии было немного больше. Мизес родился в 1881 году во Львове, столице того, что тогда называлось Галицией. Галиция, королевство и корона Австрии, называлась «Малая Польша». В то время большинство жителей города были поляками; более четверти — евреями; Небольшое меньшинство составляли украинцы, и ничтожно малый процент — австро-германские чиновники. Однако высшие слои общества были явно польскими.

Восточная часть Галиции принадлежала Польше с XIV века, но стала австрийской после первого польского раздела в 1772 году и была возвращена Польше в 1918 году. Важно понимать всё это, чтобы разобраться в культурном и психологическом воспитании Мизеса, а также в корнях его жизненной философии. Его еврейские корни, польская культура, австрийская политическая позиция и приверженность — всё это тесно переплетено. Разнообразие было определяющим фактором его происхождения, и к двенадцати годам он знал немецкий, латынь, кириллицу, греческий и иудейский языки. Из языков он говорил на немецком, польском и французском, а также понимал украинский. В год его рождения его дед — глава израильской секты — был удостоен титула Эдлер, что означает «Благородный», — звания, не столь уж редкого для евреев в Австро-Венгерской империи. Его отец, очень состоятельный железнодорожный магнат, позаботился о том, чтобы Людвиг получил самое лучшее классическое образование. То же самое он сделал и для своего другого сына, Рихарда, который стал профессором математики в Берлинском университете, а затем и в Гарварде.

В Малой Польше поляки пользовались полной свободой, в отличие от России или Пруссии, и имели два собственных университета. В австрийском парламенте в Вене они играли очень важную роль как истинные столпы многонациональной империи Габсбургов, и многие поляки видели в этой династии будущих правителей освобожденной и возрожденной Польши.

Следует помнить, что задолго до катастрофы разделов поляки, как аристократическая нация, твердо отстаивали личную свободу. Движения за свободу, по сути, обычно осуществлялись дворянством, которое всегда противостояло централизованному давлению и контролю. Мы видели это в Англии с Великой хартией вольностей, в Венгрии с Золотой буллой, в Арагоне — с упрямыми «Grandes» («Великие»), и во Франции — с Фрондой. В этом отношении Польша пошла дальше; в 1572 году она стала выборной монархией и назвала себя республикой. Один из лозунгов этого весьма независимого дворянства гласил: «Угрожайте иностранным королям и сопротивляйтесь своим!» Политическая власть принадлежала дворянству, которое (до разделов) не имело титулов, а его претенденты составляли пятую часть населения. (Для сравнения возьмем Альпийскую Австрию с третью процента или Пруссию с гораздо меньшим количеством!) Это было дворянство без юридических различий, и существовала пословица: «Дворянин в своем доме равен магнату в своем замке». А поскольку все дворяне были равны, ими нельзя было править большинством голосов. В парламенте, Сейме, оппозиция одного человека — право вето — аннулировала любое законное предложение.

Чувство свободы

Это чувство свободы пронизывало и религиозную жизнь. Польша не всегда была строго католической страной. В XVI веке она на треть состояла из пресвитериан и на треть из унитариан (социнов), но католическая церковь вновь обрела подавляющее большинство во многом благодаря иезуитам и их культурным начинаниям: их школы принимали учеников всех конфессий и поддерживали хорошую архитектуру, живопись и, прежде всего, театр. (Иезуиты были основоположниками нашей сценической техники.) Не было ни инквизиции, ни костра, ни веревки. Польша, в отличие от Англии, была самой толерантной европейской страной. Польская свобода была настолько велика, что когда в 1795 году, во время последнего раздела Польши, когда свободный королевский польский город Данциг был включен в состав Пруссии, граждане, в основном немецкие лютеране, доблестно боролись за свою свободу. Многие из ведущих семей эмигрировали, поэтому Шопенгауэры отправились в ганзейский Гамбург.

Как жили евреи? Они прибыли в Польшу в XIV веке, тогда полностью аграрную страну, по приглашению короля Казимира Великого, и в основном из Германии. В Германии им была предоставлена ​​привилегия селиться в гетто, где они обладали полным самоуправлением. (См. фундаментальный труд Гвидо Киша «Евреи в средневековой Германии», Чикаго, 1942). Поскольку по их собственному ритуалу им не разрешалось делать более 2000 шагов в субботу, они не могли жить слишком далеко от синагоги. Конечно, предпринимались попытки обратить их в свою веру, и если они принимали крещение, то автоматически — как родственники нашего Господа — становились членами знати. Антисемитизм? Как и везде, он исходил от очень простых людей, которым потомки Авраама казались странными в своих ритуалах, одежде, языке и поведении, хотя ортодоксальные евреи, прежде всего, были людьми великой набожности и честности.

Поляки и свобода! Они практиковали её не только в своей стране; польские борцы за свободу действовали во многих частях света. В памяти Соединенных Штатов остались два вельможи — Тадеуш Костюшко и Казимеж Пуласки, единственный американский генерал, погибший в Войне за независимость на американской земле. (Не следует забывать и Генрика Дембинского и Юзефа Бема, сыгравших аналогичную роль в Венгерском восстании 1848–49 годов.) В битве при Лейбнице поляки и немецкие всадники отвлекли монголов с равнин Северной Европы; поляки разгромили турок в 1683 году у ворот Вены; а в 1920 году они разгромили большевиков под Варшавой. Трижды они спасли западную цивилизацию. Осознает ли это мир? Конечно, нет!

Польское происхождение Мизеса, в большей степени, чем его еврейское, сыграло решающую роль в его ранние годы, но это не противоречило его привязанности к Австрии и монархии. Более того, я впервые встретил Мизеса в Нью-Йорке, в компании нашего бывшего наследного принца, эрцгерцога Отто фон Габсбурга, которым он очень восхищался.

Юный Людвиг учился не в одном из двух польских университетов во Львове или Кракове, а в Вене. Однако для понимания его интеллектуального развития важно осознать, как работает континентальная система образования. Она радикально отличается от англо-американской модели. После четырех лет начальной школы, если родители достаточно амбициозны, ребенок поступает в школу, которая отдаленно напоминает сочетание средней школы и колледжа, рассчитанное на восемь (в Германии — девять) лет.

Существует три модели этой школы: классическая, включающая восемь лет латыни и шесть лет греческого, полуклассическая, с латынью и одним или двумя современными языками, и более научная, только с современными языками. Во всех трех типах (классическая, естественно, более престижна, чем остальные) местный язык, математика, геометрия, история, география и религия преподаются регулярно; физика, химия, биология и минералогия — лишь изредка; а в классической школе в течение двух лет изучается только философия. Часто эти очень трудные школьные годы висели, как черная туча, над семьями. Неудача хотя бы по одному предмету требовала повторения целого года. Такова была судьба Ницше, Альберта Эйнштейна, а также Фридриха Августа фон Хайека! Юный Мизес, конечно же, получил классическое образование: современные языки он изучал частным образом.

Изучение права

Получив степень бакалавра, Мизес изучал право. Здесь необходимо объяснить характер континентальных университетов, в которых нет бакалавриата: это, по сути, аспирантуры. Традиционно в них четыре факультета: теологического, юридического, медицинского и философского, причем последний охватывает множество дисциплин, почти все из которых относятся к гуманитарным наукам. Профессора избирались факультетами, которые представляли собой самовоспроизводящийся орган.

На континенте изучение права — тогда, как и сейчас — радикально отличалось от юридического образования в Великобритании или Соединенных Штатах. Первые три семестра полностью посвящены истории и философии гражданского и канонического права. Излишне говорить, что в наших странах мы следуем традиции кодифицированного римского права. Истории судебных дел не играют никакой роли, поскольку прецеденты никак нас не обязывают. В более практических областях, следующих за обширным введением, важное место занимает изучение экономики.

Мизес считал лекции по праву в Венском университете крайне односторонними, а преподавание экономики, за редким исключением, — ниже среднего уровня. Уже в молодости он обладал крайне критическим мышлением. Он прекрасно понимал, что наши университеты, все совершенно автономные структуры, финансируемые государством, но не контролируемые им, неизбежно находятся под влиянием клик и фракций; при назначениях даже семейные связи играли значительную роль.

Ректору обращались как «Ваше Величество», а университеты были настолько неприкосновенны, что полиции вход в них был запрещен. Преступников, скрывавшихся там, арестовывал Академический легион, состоящий из студентов, после чего их выводили наружу и передавали «правосудию». Свобода преподавания была безгранична. («Академическая свобода» — это термин, переведенный с немецкого.) Даже профессора, который вместо лекций читал газеты, нельзя было уволить. Каждый профессор имел постоянную должность до шестидесяти пяти или шестидесяти семи лет, после чего он должен был уйти на пенсию, получая восемьдесят два процента от своей последней зарплаты. Качества профессора как преподавателя не имели значения: от профессора ожидалось не то, что он будет педагогом, а то, что он будет ученым, дающим студентам возможность его слушать. Очевидно, что у этой системы были серьезные недостатки, но профессора, тем не менее, обладали огромным статусом. Фактически, ни одна карьера не считалась столь же желанной, как карьера университетского профессора, за исключением, возможно, дипломатического корпуса и генерального штаба.

Быть профессором

Я упоминаю все эти детали, потому что они сыграли важную роль в жизни Мизеса. Как можно себе представить, с самого детства он мечтал стать профессором. (То же самое можно сказать и о его брате Рихарде.) Однако мечта Людвига так и не сбылась полностью ни на родине, ни в Новом Свете. Главной причиной этого было то, что в австрийских университетах, и особенно в венском, доминировали две фракции: национал-либералы и левые. Существовало также очень небольшое меньшинство профессоров, которых можно было назвать «клерикальными» консерваторами. Следует, однако, помнить, что император Франц-Иосиф, символизировавший всю ту эпоху в Австрии, был либералом в мировом (в отличие от американского) смысле, и что либеральные партии очень долго доминировали на австрийской политической сцене до 1908 года, когда был введен катастрофический принцип «один человек — один голос». Консерватизм в Австрии ограничивался церковью, армией, аристократией и частью крестьянства. Он не оказывал никакого влияния на администрацию, на школы и, по сути, на суд.

Странный синтез

Синтез этнического национализма (немецкого, чешского, польского, словенского, итальянского или украинского) и классического либерализма может показаться американцам несколько странным, но тем не менее это было реальностью. Подобная ситуация сложилась и в Германии, где Бисмарк, изначально консерватор и прусский патриот, порвал с консерваторами и получил всестороннюю поддержку от национал-либеральной партии, спонсорами которой была крупная буржуазия, богатые интересы, крупная промышленность и приверженцы умеренной формы пангерманизма. Национал-либералы также руководствовались антиклерикальной предвзятостью, направленной скорее против католического, чем против лютеранского духовенства. Культуркампф Бисмарка, его борьба против католической церкви, приведшая к заключению епископов в тюрьму, изгнанию иезуитов и введению обязательного гражданского брака (по аналогии с французской практикой), очень хорошо вписывалась в эту картину. Очевидно, всё это не нравилось прусским консерваторам, для которых Бисмарк был человеком левых взглядов. Конечно, «Железный канцлер» был отнюдь не традиционалистом. Новый немецкий флаг, прусский черно-серебряный, был дополнен красным цветом революции. Прусские консерваторы, естественно, остались верны старым цветам.

В Германии, как и в Австрии, двух регионах, которые до германо-прусской войны 1866 года принадлежали возглавляемому Австрией Германскому союзу, национал-либералы, как ни странно, были либералами в культурном и политическом, хотя и не экономическом плане. Будучи националистами, они стремились к сильному государству и, следовательно, по своей природе были интервенционистами; чтобы остановить рост социализма, они продвигали государство-поставщика. Бисмарк попеременно боролся с социалистами (которые называли себя социал-демократами) или сотрудничал с ними, особенно в ранние годы, когда Фердинанд Ласаль был еще жив, человек, ненавидимый Марксом, который преследовал его самыми жестокими антисемитскими оскорблениями.

Необходимо признать этот факт: наши немецкие либералы втайне поклонялись государству, поскольку надеялись, что сильное государство сломит «силы прошлого». Поэтому они никоим образом не были идентичны, скажем, британским либералам типа Гладстона. Таким образом, даже в австрийских университетах сложилась ситуация, в которой либералы и социалисты не так уж сильно расходились во взглядах. И всё же одновременно можно было заметить рост некоего романтического католического консерватизма, антикапиталистического, антилиберального и антисоциалистического. Он отчаянно искал экономический «третий путь» и, неизбежно, заигрывал с идеей государства, основанного на древних корпорациях и гильдиях, а не на партиях. Всегда существовал континентальный католический консерватизм, основанный на глубоко укоренившемся недоверии к кальвинистским и лютеранским производителям и еврейским банкирам. (В 1930 году из десяти регентов Банка Франции пятеро были протестантами, четверо — евреями, а один был «непримечательным»). Отсюда и католическая оппозиция «старому либерализму». Это ясно видно в восьмидесятой статье знаменитого «Силлабуса ошибок» (Syllabus Errorum).

Четыре школы

Здесь нам снова придётся сделать небольшое отступление. Существует четыре подлинных либерализма. Выдающимся представителем долиберализма является Адам Смит (и, можно добавить, Эдмунд Берк). Долибералы не использовали термин «либерализм» просто потому, что этот термин появился только в 1812 году, когда он был применён к сторонникам испанской Кадисской конституции. Либеральное название было быстро принято во Франции, и в 1816 году Саути впервые использовал испанское слово liberales в английском тексте, а сэр Вальтер Скотт говорил о libéraux с французским написанием. Вскоре мы видим подъём «ранних либералов» на континенте, в основном аристократов с католическими корнями, положивших начало интеллектуальному движению, которое продолжалось до конца XIX века. Токвиль, Монталамбер и Эктон были его главными представителями, но я хотел бы добавить имя агностического базельского патриция — Якоба Бурекхардта. Второй этап либерализма носил преимущественно культурный и политический, а не экономический характер. Старые либералы представляли собой третий этап.

Либерализм Мизеса

Здесь Мизес в той или иной степени вписывался в общую картину. Старые либералы проявляли большой интерес к экономике, а также к культурным и политическим вопросам; они были «прогрессивными», антиклерикальными, в философских вопросах глубоко скептичными и убежденными в том, что догматические убеждения автоматически ведут к нетерпимости. Они часто (хотя и не всегда) не разделяли антидемократических настроений ранних либералов, выступали за отделение церкви от государства и нередко были союзниками (деистического) масонства.

Неолибералы появились только после Второй мировой войны. Они были сильно вдохновлены ранним либерализмом и отличались от старых либералов большей симпатией к христианским ценностям, большей терпимостью к некоторому государственному вмешательству и склонностью к консерватизму. Их самым красноречивым представителем был Вильгельм Рёпке. Разрыв между старыми и новыми либералами стал очевиден в 1961 году, когда неолибералы покинули Общество Мон-Пелерин. Однако то, что сегодня называется либерализмом в Соединенных Штатах (и нигде больше), является полной противоположностью всем формам либерализма и представляет собой не что иное, как разбавленный социализм. Северная Америка, будучи гигантским островом в мировом океане, часто становится жертвой искажения терминологии. Я описал печальную судьбу термина «либерализм» в Соединенных Штатах в эссе, опубликованном в журнале Intercollegiate Review (осень 1997 года). Чтобы еще больше запутать моих читателей, позвольте мне упомянуть тот факт, что я пишу для польского периодического издания под названием Stáncyzk, которое позиционирует себя как консервативное, либеральное и монархическое.

Национальный либерализм

Тем не менее, германский тип национал-либерализма придерживался нелиберальных, меркантилистских взглядов в области экономики. Размышляя о коллективистском характере национализма (нашего слова, обозначающего этничность), это не так уж удивительно. Любой коллективизм неизбежно вступает в конфликт с подлинным либерализмом. Старый порядок в нашей части мира был «вертикальным» и патриотическим, а не «горизонтальным» и националистическим. Наши династии, как правило, имели иностранное происхождение, были этнически смешанными и обычно вступали в брак с иностранцами. То же самое относилось и к аристократии. С мощным подъемом среднего класса все это было поставлено под сомнение. И было очевидно, что Мизес чувствовал себя не евреем, поляком или немцем, а австрийцем. С глубокой тревогой он смотрел в будущее, боясь, что коллективизм — этнический и социалистический — разорвет монархию на части. Он опасался, что после разрушения Дуалистической монархии этот регион попадет под власть Берлина или Москвы или будет разделен между ними. Все эти события произошли в период с 1938 по 1945 год. Однако непосредственной угрозой была так называемая «Вторая война за австрийское наследство», которую сэр Денис Броган и Раймонд Арон назвали «Второй войной за австрийское наследство», начавшейся в 1914 году, за которой последовала третья в 1939 году.

Мизес стоит особняком

Все эти пугающие исторические события Мизес пережил как изолированный мыслитель. Он никогда полностью не принадлежал к какому-либо конкретному лагерю. Он всегда был «квадратным колышком в круглой дыре», что подчеркнул Фридрих Август фон Хайек в предисловии к мемуарам Мизеса под названием «Воспоминания» (Штутгарт, 1978). Он говорил, что можно знать евреев, которые были убежденными левыми интеллектуалами социалистического толка, можно знать и еврейских банкиров и промышленников, которые выступали за свободное предпринимательство, но здесь был твердый мыслитель, отстаивавший истинно правую, подлинно либеральную доктрину. Что еще хуже, Мизес был сознательно благородным человеком, истинным джентльменом, который отвергал любые компромиссы и никогда не скрывал своих мыслей или убеждений. Если кто-то или что-то было явно глупым, он говорил об этом и не терпел трусости или невежества. Человек с такими качествами вызывал подозрение у филистеров (обывателей - прим. пер.), которые были так широко представлены на различных факультетах наших университетов. Таким образом, ему было трудно даже стать приватдоцентом (неоплачиваемым доцентом), а позже и неоплачиваемым профессором. Он так и не стал профессором. Зависть, старая раковая опухоль Австрии (и не только Австрии), особенно сильно проявилась в сферах интеллектуальной и художественной жизни, включая университеты.

Помимо изучения гуманитарных наук, Мизес сосредоточился на экономике. Без определённого философского, теологического, психологического, исторического и географического образования экономика непонятна. «Экономист», знающий только данные о финансах, производстве и продажах, по мнению Мизеса (и всех приверженцев австрийской школы), — варвар и плохой экономист. Конечно, австрийская, особенно венская, сцена, даже во времена Первой республики, которая жила за счёт интеллектуального капитала, накопленного во время монархии, дала Мизесу богатое наследие. Было также очевидно, что многие блестящие умы не были связаны с университетом. Фрейд имел лишь почётное звание профессора, но не профессорскую должность. (Как и его противник, Альфред Адлер.) В политическом плане Фрейд был человеком правых взглядов — об этом свидетельствует и его сокрушительная критика Вудро Вильсона. Ситуация в Германии не сильно отличалась: ни Шопенгауэр, ни Шпенглер не были университетскими профессорами.

Интеллектуальная жизнь Вены

Интеллектуальная жизнь Вены была богатее, чем в Берлине, потому что Вена до 1918 года была метрополией империи, объединявшей десяток национальностей и шесть крупных религиозных организаций. Однако в немецкоязычном регионе не было интеллектуального центра, подобного французскому — с Парижем и Сорбонной. Венский университет был лишь одним из многих высших учебных заведений, но остается поразительный факт: если говорят об «австрийской школе», необходимо уточнить, о какой именно из австрийских школ идет речь. Существует музыкальная, этнологическая, философская и, наконец, что не менее важно, австрийская экономическая школа, известная во всем мире, за исключением самой Австрии. Мизес был одним из самых выдающихся представителей этой австрийской школы, наряду с Фридрихом Августом фон Хайеком.

Торговая палата

Учитывая противодействие, с которым Мизес столкнулся в университете, он искал постоянную работу в Торговой палате (Handelskammer), полугосударственной торговой палате. После 1920 года австрийское правительство в основном находилось в руках Христианско-социальной партии, клерикально-консервативной партии, которая в конечном итоге привела к диктатуре Дольфуса и его Патриотического фронта. Этой партии пришлось бороться с интернациональными социалистами, а позже и с национал-социалистами. Мизес, будучи агностиком и истинным либералом, не питал врожденного энтузиазма по отношению к христианским социалистам, но, беспристрастно оценивая шаткое положение Австрии, понимал, что порядочный, ответственный человек должен сотрудничать с этим правительством. Будучи финансовым и экономическим советником, он поддерживал тесные контакты с федеральным канцлером монсеньором Зейпелем, которого он называл «благородным священником», замечательным человеком, который в конце концов погиб от пули, выпущенной фанатиком-социалистом. (Дольфус позже был убит национал-социалистами.) К советам Мизеса часто прислушивались, но иногда и игнорировали. Следует помнить, что в годы правления клерикального режима этот аристократический еврейский интеллектуал был «белой вороной» и не вписывался ни в какие устоявшиеся рамки.

Угроза социализма

Мизес обладал весьма конструктивным умом, но, учитывая положение Первой Австрийской республики, он был и оставался пессимистом, поскольку понимал, что живет в эпоху, когда аппетиты и глупость масс доминируют на политической арене. Единственное преимущество демократии он видел в том же, что и сэр Карл Поппер, а именно, бескровный переход от одного правительства к другому, хотя Мизес также прекрасно понимал, что такие перемены могут быть к худшему, бесконечно к худшему, если вспомнить 1932–1933 годы в Германии. Читая его «Воспоминания», поражаешься его презрению не только к «шписсеру» (Spiesser - мещанин), филистеру, но и к неразумным массам. Не следует забывать, что, как говорил нам Аллан Блум в книге Закрытие американского разума», первоклассные европейские умы всегда были правыми. У Мизеса, естественно, не было политических амбиций, но как независимый мыслитель, он хотел, чтобы его услышали. Он всегда излагал свои взгляды прямо и без обиняков.

В период Первой республики (1918–1933) он видел не только некомпетентность различных правительств, тоталитарную угрозу социализма и немецкий национализм — расизм, вырождающийся в национал-социализм, — но и бездонное невежество и слабость западных держав, которые не оказывали малой Альпийской республике никакой эффективной помощи. Единственным возможным защитником Австрии была фашистская Италия, которая, в отличие от Франции или Великобритании, граничила с остатками дунайской монархии, но Энтони Иден толкнул Муссолини в руки Гитлера. «Британцы просто не поддаются обучению!» — часто восклицал Мизес. Он предвидел аншлюс (благословленный «демократиями») и, как раз вовремя, принял приглашение от Высшего университетского института в Женеве, где после 1934 года преподавал, поддерживая связь со своей любимой Торговой палатой в Вене. Но даже в Женеве он не чувствовал себя в полной безопасности, и швейцарское правительство, напуганное агрессивностью Третьего рейха, пыталось заставить замолчать беженцев, проживавших на его территории. Таким образом, Мизес стремился к более безопасным берегам Нового Света и преуспел в этом во время войны.

Мизес как учитель

Насколько эффективным он был преподавателем? Его лекции в Венском университете пользовались большой популярностью, и он, вполне естественно, делал упор на свои семинары. Но большинство профессоров недолюбливали Мизеса, и к студенту, чья успеваемость подтверждала, что он учился у него, относились с крайней строгостью. Так, некоторые студенты просили Мизеса принять их на семинар, не внося этот факт в «Индекс», сберегательную книжку. Излишне говорить, что эти робкие студенты не получали «зачета» (используя американское выражение) за семинар. Они просто хотели воспользоваться богатством мысли этого интеллектуального гиганта. Работы его коллег к настоящему времени забыты, но непопулярный Мизес живёт и будет жить вечно. Последуют ли власть имущие его советам и прислушаются ли к его наставлениям — это, конечно, совсем другой вопрос.

Частный семинар

Помимо официальных семинаров, которые посещали обычные студенты, Мизес, всегда стремившийся распространить свои идеи, проводил и частные семинары. В одном из больших залов Торговой палаты он раз в две недели приглашал группу аспирантов и выдающихся личностей, мужчин и женщин, которые впоследствии оставили свой след в области экономики и других сферах. Здесь я хотел бы упомянуть Фридриха Энгеля фон Янози, известного австрийского историка, который также преподавал в американских университетах. Но тремя наиболее известными экономистами в этой группе были Фридрих Август фон Хайек, Готфрид фон Хаберлер и Фриц Махлуп, все трое впоследствии стали профессорами в Соединенных Штатах. Хайек, хочу отметить, начинал свою карьеру не как экономист, а как биолог. Он принимал участие в последнем году Первой мировой войны (пытаясь, как и Мизес, получивший довольно тяжелое ранение, предотвратить «создание безопасного мира для демократии»). Этот опыт изменил его взгляды. Он решил выбрать карьеру, которая позволила бы ему общаться с людьми, с реальной жизнью, а не оставаться в изоляции в лаборатории. Но, как видно из его трудов, он никогда не оставлял интереса к точным наукам, а также к другим гуманитарным дисциплинам, прежде всего к политологии.

Экономика тоже может существовать в «башне из слоновой кости», но в такой структуре Мизес отказался жить. Тот, кто так долго оставался холостяком, от всей души наслаждался светской жизнью имперской Вены и даже гораздо более обветшалой республиканской Вены. Что могла предложить Вена культурному человеку, подобному Мизесу? Там было множество писателей — Шницлер, Цвейг, Брох; композиторы, такие как фон Веберн, Малер, Берг, Шёнберг; и философы, такие как Карнап, Шлик и Витгенштейн. Макс Вебер был приглашенным профессором в Вене и стал близким другом Мизеса. Были также такие имена, как Роберт фон Мюзиль, Райнер Мария Рильке, Хуго фон Хофмансталь, художники, такие как Кокошка, Климт или Шиле, и, конечно же, великие врачи, многие из которых принадлежали к дворянству и пользовались в Вене статусом, недоступным нигде больше. В республике их чествовали на монетах и ​​почтовых марках. Кроме того, были великолепные развлечения: первоклассные концерты, два оперных театра, Бургтеатр, частный театр императора, но, естественно, доступный для публики, Театр в Йозефштадте, репертуарный театр Рейнхардта, где ставились самые оригинальные пьесы, и множество других хорошо субсидируемых театров. Мизес был большим театралом, и другие виды изящных искусств имели для него огромное значение. Будучи культурным континентальным человеком, он, очевидно, любил читать то, что мы по-немецки называли schöngeistige Literatur (а по-французски belles lettres) — не только «художественную литературу». Когда я впервые встретил Мизеса, он оплакивал смерть Роберта фон Музиля в его швейцарской ссылке. Я понимаю, почему Мизес восхищался творчеством Музиля, своего рода родственной и «очень австрийской» душой. Мизесу были необходимы искусство, чтобы противостоять нарастающей меланхолии, смешанной с подлинным негодованием по поводу постепенного краха западной цивилизации и культуры, к которым он был так глубоко привязан.

Мизес в Америке

В Соединенных Штатах Мизес пользовался значительным влиянием в так называемых консервативных и либертарианских кругах. Однако его университетская карьера была омрачена мелочностью и предрассудками, подобными тем, с которыми он столкнулся в Вене, — хотя они исходили из совершенно разных источников. Без помощи щедрых фондов его условия жизни оставались бы довольно ограниченными. Общеизвестно, что действительно высококачественные научные книги не становятся бестселлерами (хотя «Человеческая деятельность» была выбрана Книжным клубом месяца).

Мизес, как и следовало ожидать, хорошо понимал американскую ситуацию. Он быстро обнаружил социально-психологические причины, по которым академическая Америка смещалась влево. В академических кругах Мизес казался весьма эксцентричным мыслителем, страдающим от «германского недостатка» — слишком систематического, жесткого и бескомпромиссного способа рассуждения. Он действительно не был готов «ассимилироваться» в своем окружении. Возможно, его не все любили, но у него были верные последователи и, вполне заслуженно, искренние поклонники. Он проповедовал индивидуализм и был индивидуалистом. Противостоя всякой нерешительности, он стремился не к популярности, а к истине. Многим американцам и англичанам некоторые его идеи казались гиперболическими, например, передача почты частному предпринимательству (сегодня это реальность во многих странах). Он не был «обычным человеком», а скорее джентльменом старой закалки и, прежде всего, великим ученым, заново открывшим забытые непреходящие истины и развеявшим новые суеверия. Он никогда не сдавался. Он боролся до последнего вздоха. Возможно, он помнил первую строчку польского национального гимна, который часто слышал в детстве: «Польша еще не потеряна!» С тех пор она дважды восставала из пепла. Что ж, свобода еще не потеряна, если мы, подобно Людвигу Эдлеру фон Мизесу, действительно будем за нее бороться.

Эрик Риттер фон Кюнельт-Леддин, «Культурный контекст Людвига фон Мизеса», серия «Исследования по классическому либерализму» (Оберн, Алабама: Институт Мизеса, 1999).