Алексис де Токвиль
Выводы и проницательные наблюдения Токвиля
В первой части «Демократии в Америке» Токвиль усмотрел потенциал современной тирании в нескольких различных направлениях. Если бы деспотизм восторжествовал, он мог бы принять форму всемогущего законодательного органа, контроля со стороны вездесущего большинства или даже военного диктатора. Он также упомянул возможность централизации власти в самом государственном аппарате, в бюрократии. Во второй части это становится его главным страхом.
Токвиль прекрасно понимал, что государственная деятельность расширяется повсюду в Европе, но ситуация в его собственной стране занимала его больше всего:
Я утверждаю, что нет в Европе страны, где государственное управление стало бы не только более централизованным, но и более любознательным и детальным [чем во Франции]; повсюду оно вмешивается в частные дела больше, чем раньше; оно регулирует больше предприятий и предприятий меньшего масштаба; и с каждым днем оно укрепляет свои позиции, оказывая помощь, консультируя и принуждая всех частных лиц.
Казалось, повсюду центральное правительство поглощало жизнь общества — в сфере образования, благотворительности и даже религии. А в последние годы для государственного вмешательства открылась еще одна целая область — новый мир промышленности.
Хотя Токвиль не проявлял особого интереса к экономике, начиная с конца 1830-х годов, промышленное развитие вышло на первый план во французской политике, и, будучи депутатом, Токвиль осознал огромный потенциал злоупотреблений в этой области. Он написал Ройер-Колларду:
В нынешнем столетии передача управления промышленностью в руки правительства означает передачу ему самого сердца будущего поколения. Это еще одно звено в длинной цепи, которая уже окружает и давит на человека со всех сторон.
Токвиль понимал, что с течением времени промышленность будет играть все более важную роль, и перспектива присоединения экономического контроля к политическому господству почти повергла его в отчаяние. Как он выражает это во второй части:
Правительства присваивают себе и используют в своих интересах большую часть новых сил, созданных промышленностью в современном мире. Промышленность ведет нас вперед, а они ведут промышленность.
Выгоду от государственного обогащения во всех сферах жизни получала именно та часть государства, которая в большей степени олицетворяла государство, чем любой номинальный правитель: бюрократия.
По мере расширения функций центральной власти должно увеличиваться и число государственных должностей, представляющих эту власть. Они образуют нацию внутри каждой нации; и, разделяя стабильность правительства, они все больше занимают место аристократии.
Токвиль прекрасно осознавал взаимосвязь между растущей централизацией и бюрократическим классом.
Централизованное управление было усовершенствовано и доведено до совершенства Наполеоном, но путь ему проложила революция. При Старом режиме король посылал чиновников — интендантов — которые отвечали за различные провинции. Но этим интендантам приходилось противостоять различным привилегированным группам и собраниям сложной системы, которая создавалась веками — таким группам, как провинциальные сословия, судьи, владевшие своими должностями, поскольку они были куплены или унаследованы, города с особыми хартийными правами и так далее. Все это революция уничтожила. Теперь, при наполеоновском режиме, когда чиновник (теперь называемый префектом) назначался руководителем одного из департаментов, на которые была разделена территория Франции, он не встречал сопротивления или соперничества. Один из последователей Наполеона восторженно описал эту систему:
Префект, по сути, отвечающий за исполнение распоряжений из Парижа, передает эти распоряжения заместителю префекта; от него они передаются мэрам городов, поселков и деревень. Таким образом, цепочка исполнения непрерывно идет от министра к подчиненным и передает законы и распоряжения правительства к последним ветвям общественного порядка со скоростью электрического тока.
После поездки в Америку, когда он размышлял над своими главными темами, он написал отцу, спрашивая его мнение о перспективах децентрализации во Франции. В конце концов, ее преимущества для Америки — в жизнеспособности нации и образовании граждан для решения общественных дел — были неоспоримы. Будучи префектом при Реставрации, Эрве де Токвиль был хорошо знаком с французской администрацией. Он ответил, что федерация, существовавшая у американцев, не подходит для Франции, окруженной могущественными соседями. Тем не менее, вряд ли было необходимо передавать все местные дела, вплоть до мельчайших деталей, в министерство в Париже. Возродятся ли когда-нибудь местные свободы? Отец Токвиля сомневался в этом, и его доводы интересны:
Слишком много людей, для которых централизация выгодна, или которые занимают должности в центральной бюрократии, которые они тщетно искали бы в другом месте, чтобы искоренить эти злоупотребления в течение длительного времени. Эти люди усвоили как аксиому, что ничего не делается хорошо, кроме как самим правительством, и они будут упорно защищать эту догму.
Токвиль пришел к такому же мнению и из других источников. В Англии он беседовал с либеральным реформатором Джоном Боурингом, который гордился децентрализованной системой, существовавшей в Англии в то время. Однако о Франции Боуринг сказал следующее:
Децентрализация никогда не удастся. Централизация — слишком хорошая приманка для жадности правителей. Даже те, кто когда-то проповедовал децентрализацию, всегда отказываются от своих доктрин, приходя к власти. Можете быть в этом уверены.
Опыт Токвиля во время работы в Палате подтвердил эту точку зрения. И он смог определить социальную основу этого бюрократического Левиафана: она исходит из среднего класса . В своих «Воспоминаниях» , написанных после завершения его политической карьеры, он обвиняет этот средний класс, или буржуазию , пришедшую к власти при монархии Луи-Филиппа:
Оно закрепилось на каждой вакантной государственной должности, значительно увеличило число таких должностей и привыкло жить почти столько же за счет государственной казны, сколько и за счет собственных средств.
В ходе развития современного государства происходит раковая опухоль, приводящая к разрастанию государственных чиновников, в основном из образованного среднего класса. Вместо того чтобы находить продуктивную работу в добровольном, рыночном секторе общества, все больше представителей этого класса предпочитают занять свою нишу в бюрократии. В последние годы жизни Токвиль продолжил изучение этой социальной патологии, добавив более широкую историческую перспективу. Он обнаружил, что рост государственного аппарата происходил на протяжении столетий.
Теперь, учитывая неумолимо расширяющееся центральное правительство, поглощающее все большую часть жизни общества, учитывая одержимость материальными удовольствиями и самосовершенствованием, которые порождают индивидуализм и отвлекают людей от дел общества, Токвиль готов изобразить ту огромную опасность, которую он видит в будущем. Это нечто новое в мире, и, поскольку он не может дать этому названия, он опишет это:
Я стремлюсь проследить новые черты, в которых может проявляться деспотизм в мире. Первое, что бросается в глаза наблюдателю, — это бесчисленное множество людей, все равные и похожие друг на друга. ... Каждый существует только сам по себе и только для себя; и если у него еще остались родственники, то, по крайней мере, можно сказать, что он потерял свою страну.
Над этим народом людей возвышается огромная и покровительственная сила, которая берет на себя обеспечение их удовлетворенности и заботу об их судьбе. Эта сила абсолютна, точна, упорядочена, предусмотрительна и мягка. Она была бы подобна авторитету родителя, если бы, подобно этому авторитету, готовила людей к взрослой жизни. Но она стремится, напротив, удерживать их в вечном детстве. Она обеспечивает их безопасность, предвидит и удовлетворяет их потребности, облегчает их удовольствия, управляет их главными заботами, направляет их трудолюбие. ... Что же остается, кроме как избавить их от всех забот мышления и всех тягот жизни?
Нетрудно понять, почему Токвиля называют «пророком», «пророком массового общества». Некоторые комментаторы считают, что он предвидел в эпоху либерализма подъем тоталитарного режима. Другие же полагают, что Токвиль предвидел современное государство всеобщего благосостояния, которое обеспечивает людям безопасность от колыбели до могилы и, по словам Токвиля, не требует взамен ничего, кроме свободы.
Некоторых поразит, казалось бы, интуитивная способность Токвиля предвидеть появление всемогущего правительства. В конце концов, разве не в его время, в середине XIX века, почти не было правительства, в эпоху триумфа философии невмешательства государства, ограничивавшей его власть самыми строгими барьерами? Но факт в том, что неуклонный рост правительства — социальных функций, на которые оно претендовало, и особенно его бюрократии — был почти клише политической мысли того времени. От классических либералов, таких как Томас Маколей и Фредерик Бастиа, до анархистов, таких как Пьер-Жозеф Прудон и Михаил Бакунин, звучало предупреждение о появлении государства, которое монополизирует всю деятельность общества. Такое предупреждение также прозвучало от человека, от которого этого вряд ли можно было ожидать, — Карла Маркса. В 1852 году он описал французское правительство таким, каким он его видел:
Эта исполнительная власть с её огромной бюрократией и военной организацией, с её хитроумным государственным аппаратом, с полмиллионом чиновников, помимо армии ещё в полмиллиона человек, это ужасное паразитическое образование, которое опутывает французское общество, словно сеть, и душит все его поры, возникло во времена абсолютной монархии. [Последующие режимы] добавили к ней… Все общественные интересы были немедленно оторваны от общества… отняты у деятельности самих членов общества и превращены в объект государственной деятельности: от моста и школы… до железных дорог, национального богатства и национального университета Франции… Все революции усовершенствовали этот аппарат, а не разбили его… В противовес гражданскому обществу государственный аппарат укрепил свои позиции… основательно.
Однако это нисколько не умаляет вклад Токвиля. Он показал, что растущая государственная власть неразрывно связана с подъемом демократического общества и, в частности, с предоставлением «удовольствий» народу. Новый деспотизм, если он возникнет, будет коварным, указывал он, потому что он будет мягким и благожелательным . Неужели тогда нет надежды на сохранение свободы в демократических обществах? Токвиль был далек от этого убеждения. Верный своей глубокой вере в то, что демократия всегда демонстрирует противоречивые и конфликтные тенденции, он теперь обращает внимание на демократические ценности, которые помогут в продолжающейся борьбе за свободу:
Люди, живущие в демократические века, в которые мы вступаем, от природы склонны к независимости: они от природы нетерпеливы к регулированию. ... Они любят власть, но склонны презирать и ненавидеть тех, кто ею обладает. ... Эти склонности будут проявляться всегда, потому что они берут начало в фундаменте общества. Долгое время они будут препятствовать установлению любой деспотии и будут снабжать новым оружием каждое последующее поколение, борющееся за свободу человечества. Поэтому давайте смотреть в будущее с тем спасительным страхом, который заставляет людей бодрствовать и защищать свободу, а не с тем слабым и праздным ужасом, который угнетает и ослабляет сердце.
В последних абзацах своего великого труда Токвиль обращается к одной из самых сложных проблем философии истории. Обладают ли люди свободой решать свою собственную судьбу, или же они всего лишь неосознанные агенты каких-то более глубоких сил? Сам он, кажется, указывал на второй вывод ещё в самом начале своего труда, когда писал о прогрессе равенства как о «провиденциальном факте» — то есть, как о чём-то, предопределённом Богом. Теперь же его позиция кажется более сложной:
Я знаю, что многие мои современники утверждают, что нации никогда не бывают сами себе хозяевами здесь, на земле, и что они неизбежно подчиняются какой-то непреодолимой и непостижимой силе, проистекающей из предшествующих событий, из их расы или из почвы и климата их страны. Такие принципы ложны и трусливы; такие принципы никогда не могут породить ничего, кроме слабых людей и малодушных наций. Провидение не создало человечество полностью независимым или полностью свободным. Правда, вокруг каждого человека очерчен роковой круг, за пределы которого он не может выйти. Но внутри широкой границы этого круга он могущественен и свободен. Как с человеком, так и с сообществами.
И в заключение Токвиль высказывает мысль, которая раскрывает его главную цель в анализе демократии в Америке и в его эпоху:
Современные народы не могут помешать уравниванию условий жизни людей, но от них самих зависит, приведет ли принцип равенства их к рабству или свободе, к знанию или варварству, к процветанию или нищете.