Американская внешняя политика — поворотный момент, 1898–1919 годы.

Автор статьи: Ральф Райко

Поскольку конец двадцатого века стремительно приближается, настало время оглянуться назад и оценить наше положение как нации. Если бы отцы-основатели каким-то образом вернулись, они бы не узнали нашу политическую систему. Главной причиной этих преобразований стало участие Америки в войнах и подготовка к ним за последние сто лет. Война исказила наш конституционный порядок, ход национального развития и саму ментальность нашего народа.

Процесс искажения начался около столетия назад, когда были предприняты определенные судьбоносные шаги, которые со временем коренным образом изменили характер нашей республики. Одна идея об Америке была отброшена, и на ее место пришла другая, хотя никакого сознательного, обдуманного решения принято не было. В конечном итоге это изменение затронуло все сферы американской жизни, так что сегодня наша страна радикально отличается от первоначального идеала и, по сути, от идеала, который, вероятно, до сих пор лелеет большинство американцев.

Переломный момент был ознаменован целой серией военных авантюр: войной с Испанией, войной за завоевание Филиппин и, наконец, вступлением США в Первую мировую войну. В совокупности они представляли собой глубокий разрыв с американскими традициями государственного управления.

Вплоть до конца XIX века внешняя политика США в основном следовала принципам, изложенным Джорджем Вашингтоном в его прощальном обращении к американскому народу: «Главное правило нашего поведения в отношении иностранных государств — расширять наши торговые отношения — это иметь с ними как можно меньше политических связей».

Цель предостережения Вашингтона против вступления в конфликт с иностранными державами заключалась в минимизации вероятности войны. Джеймс Мэдисон, отец Конституции, выразил это понимание, когда писал:

История учит, что республики, часто вступавшие в войны, в конечном итоге теряли свой характер свободных государств. Следовательно, война должна была вестись только для защиты нашей нации от нападения. Система правления, которую нам оставляли отцы-основатели — с её разделением властей, системой сдержек и противовесов и концентрацией власти в штатах, а не в федеральном правительстве, — зависела от мира как от нормального состояния нашего общества.

Такова была позиция не только Вашингтона и Мэдисона, но и Джона Адамса, Томаса Джефферсона и других людей, которые руководили рождением Соединенных Штатов. Более века её придерживались и развивали наши ведущие государственные деятели. Её можно было назвать нейтралитетом, или невмешательством, или «Америка прежде всего», или, как её называли современные противники, изоляционизмом. Великий историк-ревизионист Чарльз А. Бирд назвал её континентальным американизмом. Вот как Бирд определил её в своей книге «Внешняя политика для Америки», опубликованной в 1940 году:

Важным следствием этого принципа было то, что, хотя мы и чтим борьбу за свободу других народов, мы не станем странствующими рыцарями, распространяющими свои идеалы по всему миру силой оружия. Джон Куинси Адамс, государственный секретарь Джеймса Монро, а впоследствии сам президент Соединенных Штатов, заявил в 1821 году:

Джон Куинси Адамс был настоящим архитектором того, что стало известно как Доктрина Монро. Чтобы обеспечить нашу безопасность, мы советовали европейским державам воздерживаться от вмешательства в дела Западного полушария. Взамен, однако, мы обещали не вмешиваться в дела Европы. Этот подразумеваемый договор был нарушен, и Доктрина Монро была аннулирована в начале XX века Теодором Рузвельтом и, прежде всего, Вудро Вильсоном.

Эта невмешательская Америка, посвятившая себя решению собственных проблем и развитию собственной цивилизации, стала чудом света. Взоры и надежды свободолюбивых народов обратились к Великой Республике Запада.

Но иногда лидеры народов, боровшихся за свою независимость, неправильно понимали американскую точку зрения. Так случилось с венграми, которые вели проигранную битву против Габсбургской монархии и её русских союзников. Их дело поддерживали многие слои американского общественного мнения. Когда венгерский патриот Луи Кошут приехал в Америку, его встретили бурными овациями. Его представили президенту и Конгрессу, а государственный секретарь Дэниел Вебстер приветствовал его. Но все они отказались оказать какую-либо конкретную помощь. Ни государственных денег, ни оружия, ни помощи, ни войск для венгерского дела не поступало. Кошут озлобился и разочаровался. Он обратился за помощью к Генри Клею, к тому времени уже почтенному старейшине американской политики. Клей объяснил Кошуту, почему американские лидеры поступили именно так: оказав официальную поддержку венгерскому делу, мы бы отказались от «нашей древней политики дружбы и невмешательства». Клей объяснил:

Аналогичным образом, в 1863 году, когда Россия с большой жестокостью подавила польское восстание, французский император предложил нам присоединиться к протесту против царя. Государственный секретарь Линкольна, Уильям Сьюард, ответил, защищая «нашу политику невмешательства — прямой, абсолютной и, какой бы особенной она ни казалась другим народам»:

Эта политика никоим образом не подразумевала «изоляцию» Соединенных Штатов. На протяжении этих десятилетий торговля и культурный обмен процветали, по мере развития американской цивилизации и превращения США в экономическую державу. Единственное, что было запрещено, — это вмешательство во внешнюю политику, которое могло бы втянуть нас в войну.

Однако к концу XIX века начала формироваться иная философия. В Европе идеи свободной торговли и невмешательства классических либералов угасали; европейские государства все больше склонялись к империализму. Создание колоний и угольных станций по всему миру, а также формирование огромных армий и флотов для их оккупации и размещения гарнизонов, стало обычным делом.

В Соединенных Штатах этот империализм нашел отклик в политическом классе. В 1890 году адмирал Альфред Тейер Махан из Военно-морского колледжа опубликовал книгу «Влияние морской мощи на историю». Вскоре переведенная на многие иностранные языки, она использовалась империалистами в Великобритании, Германии, Японии и других странах для усиления гонки военно-морских вооружений и борьбы за колонии. В Америке молодой политик Теодор Рузвельт сделал ее своей настольной книгой.

Великий президент-демократ Гровер Кливленд — строгий конституционалист и защитник золотого стандарта, свободной торговли и принципа невмешательства государства — сопротивлялся нарастающей волне. Но идеи «явного предназначения» Америки, выходящие за пределы континента и простирающиеся на весь мир, захватывали Республиканскую партию. Рузвельт, Махан, сенатор Генри Кэбот Лодж, Джон Хэй и другие сформировали клику, проникнутую новым, гордо империалистическим видением. Они назвали свою программу «широкой политикой».

Для них Америка до этого момента казалась слишком маленькой. Как заявлял Рузвельт: «Проблема нашей нации в том, что мы склонны впадать в животную лень и беззаботность». Американцам не хватало воли, чтобы окунуться в бодрящий поток мировой политики, рисковать жизнью и совершать великие дела. Вместо этого они были погрязнуты в своих мелких и узких делах — в своих семьях, работе, общинах, церквях и школах. Вопреки себе, американский народ должен был быть приведен к величию своими лидерами.

Часто империалисты обосновывали свою позицию якобы острой необходимостью поиска зарубежных рынков и каналов сбыта капитала для американского бизнеса. Но это был пропагандистский ход, и сам американский бизнес в значительной степени скептически относился к этому призыву. Чарльз Берд, не большой поклонник капиталистов, писал: «Верность фактам исторической летописи должна приписывать идею имперской экспансии главным образом военно-морским офицерам и политикам, а не бизнесменам». Например, по мере распространения империалистической истерии и её усиления враждебности к Испании и испанской политике на Кубе, бостонский биржевой брокер выразил мнение многих представителей своего класса, пожаловавшись сенатору Лоджу, что бизнесмены на самом деле хотят «мира и спокойствия». Он добавил с удивительной прозорливостью: «Если мы попытаемся регулировать дела всего мира, мы будем в затруднительном положении отныне и до конца времён».

В 1896 году империалисты получили свой шанс, когда Уильям Маккинли сменил Гровера Кливленда на посту президента. Маккинли имел репутацию «верховного консерватора». В действительности, как писал Уолтер Карп в своей блестящей работе «Политика войны», «то, что Маккинли представлял себе для Американской Республики, было подлинно новым порядком вещей, современным централизованным порядком, элитарным во всех отношениях и глубоко чуждым духу Республики». Ключом к преобразованию Америки Маккинли стала «широкомасштабная политика». Маккинли назначил Хэя государственным секретарем и привлек Теодора Рузвельта в военно-морское министерство. И представилась золотая возможность: бедственное положение Испании в ее мятежной колонии Кубе.

1898 год стал знаменательным в истории Америки. В этом году Америка вступила в войну с Испанией — наше первое столкновение с иностранным врагом на заре современной войны. За исключением нескольких коротких периодов отступления, с тех пор мы постоянно вовлечены во внешнюю политику.

Начиная с 1880-х годов, группа кубинцев боролась за независимость от Испании. Как и многие революционеры до и после них, они не пользовались реальной поддержкой среди населения. Поэтому они прибегли к террористическим методам — опустошали сельскую местность, взрывали железные дороги и убивали тех, кто стоял у них на пути. Испанские власти ответили жесткими контрмерами.

Некоторые американские инвесторы на Кубе стали проявлять недовольство, но реальными силами, подталкивавшими Америку к интервенции, были не горстка плантаторов сахарного тростника. Лозунги повстанцев — «свобода» и «независимость» — нашли отклик у многих американцев, ничего не знавших о реальной ситуации на Кубе. Свою роль сыграла и «черная легенда» — стереотип об испанцах как о кровожадных деспотах, унаследованный американцами от своих английских предков. Американцам было легко поверить историям, распространяемым повстанцами, особенно когда «жёлтая» пресса обнаружила, что разжигание истерии по поводу в значительной степени сфабрикованных испанских «зверств» — при одновременном умалчивании о зверствах, совершенных повстанцами, — позволяет продавать газеты.

Политики, стремящиеся к публичности и народному благосклонности, увидели в кубинском вопросе золотую жилу. Вскоре американское правительство начало направлять Испании ноты, выражая свою «обеспокоенность» по поводу «событий» на Кубе. На самом деле, эти «события» были всего лишь тактикой, обычно используемой колониальными державами в партизанской войне. Не менее, а то и более ужасные вещи совершали Великобритания, Франция, Германия и другие страны по всему миру в ту эпоху империализма. Испания, осознавая огромное превосходство американских сил, ответила на вмешательство Вашингтона попытками умиротворения, пытаясь при этом сохранить остатки своего достоинства как древней имперской державы.

Когда Уильям Маккинли стал президентом в 1897 году, он уже планировал расширить роль Америки в мире. Проблемы Испании с Кубой предоставили идеальную возможность. Публично Маккинли заявил: «Мы не хотим завоевательных войн; мы должны избегать искушения территориальной агрессии». Но внутри правительства США влиятельная клика, стремившаяся к войне и экспансии, знала, что нашла своего человека. Сенатор Генри Кэбот Лодж написал Теодору Рузвельту, тогда работавшему в военно-морском министерстве: «Если я не глубоко ошибаюсь, администрация теперь привержена той масштабной политике, которую мы оба желаем». Эта «масштабная политика», также поддерживаемая государственным секретарем Джоном Хэем и другими ключевыми фигурами, была направлена ​​на решительный разрыв с нашей традицией невмешательства и нейтралитета во внешней политике. Соединенные Штаты наконец-то возьмут на себя свои «глобальные обязанности» и присоединятся к другим великим державам в борьбе за территории по всему миру.

Лидеры военной партии замаскировали свои планы, говоря о необходимости обеспечения рынков сбыта для американской промышленности, и даже смогли убедить нескольких бизнесменов повторять их слова. Но в действительности никто из этой клики высокомерных патрициев — по большей части «старых денег» — не проявлял особого интереса к бизнесу и даже не испытывал к нему особого уважения, за исключением того, что рассматривали его как источник национальной мощи. Как и подобные клики в Великобритании, Германии, России и других странах того времени, их целью было повышение могущества и славы своего государства.

Чтобы усилить давление на Испанию, в гавань Гаваны был направлен линкор USS Maine. В ночь на 15 февраля «Мэн» взорвался, погибли 252 человека. Подозрения сразу же обратились на испанцев, хотя от уничтожения «Мэна» они получили наименьшую выгоду. Гораздо вероятнее было, что взорвались котлы, или даже что сами повстанцы заминировали корабль, чтобы втянуть Америку в войну, которую повстанцы не смогли бы выиграть в одиночку. Пресса требовала мести вероломной Испании, а политики-интервенционисты считали, что их час настал.

Маккинли, стремясь сохранить свой имидж осторожного государственного деятеля, выжидал. Он настаивал на том, чтобы Испания прекратила борьбу с повстанцами и начала переговоры о независимости Кубы, намекая, что альтернативой является война. Испанцы, не желая просто передать остров террористической хунте, были готовы предоставить автономию. Наконец, отчаянно пытаясь избежать войны с Америкой, Мадрид все же провозгласил перемирие — поразительная уступка для одного суверенного государства, сделанная по требованию другого.

Но этого было недостаточно для Маккинли, который нацелился на захват нескольких оставшихся испанских владений. 11 апреля он передал Конгрессу свое военное послание, намеренно умолчав о предоставлении перемирия. Неделю спустя Конгресс принял резолюцию о войне, которую хотел Маккинли.

На Дальнем Востоке коммодор Джордж Дьюи получил разрешение на осуществление заранее разработанного плана: отправиться на Филиппины и установить контроль над портом Манилы. Он выполнил это поручение, взяв с собой Эмилио Агинальдо и его филиппинских борцов за независимость. В Карибском бассейне американские войска быстро подавили сопротивление испанцев на Кубе, а затем, после того как Испания запросила мира, захватили и Пуэрто-Рико. Через три месяца боевые действия закончились. Это была, как метко выразился государственный секретарь Джон Хэй, «великолепная маленькая война».

Быстрая победа США над обветшавшей Испанией наполнила американскую общественность эйфорией. Люди считали, что это победа американских идеалов и американского образа жизни над тиранией Старого Света. Наше триумфальное оружие гарантирует Кубе свободное и демократическое будущее.

На фоне этой волны всеобщего ликования один человек выступил против. Это был Уильям Грэм Самнер, профессор Йельского университета, известный социолог и неутомимый борец за частное предпринимательство, свободную торговлю и золотой стандарт. Теперь ему предстояло вступить в свою самую трудную борьбу.

16 января 1899 года Самнер выступил перед переполненным залом Йельского отделения общества «Фи-бета-каппа». Он знал, что собравшиеся студенты Йеля и остальная аудитория были полны патриотической гордости. С нарочитой иронией Самнер озаглавил свою речь «Завоевание Соединенных Штатов Испанией». (Она включена в издание «О свободе, обществе и политике: основные эссе Уильяма Грэма Самнера» издательства «Либерти Пресс».)

Самнер бросил вызов:

Самнер продолжил излагать первоначальное видение Америки, которое разделяли отцы-основатели и которое радикально отличалось от того, что преобладало среди европейских стран:

У них не будет ни двора, ни помпезности; ни орденов, ни лент, ни наград, ни титулов. У них не будет государственного долга. Не будет никакой грандиозной дипломатии, потому что они намеревались заниматься своими делами и не ввязываться в интриги, к которым привыкли европейские государственные деятели. Не будет никакого баланса сил и никакой «государственной целесообразности», которая стоила бы жизни и счастья граждан.

Это была американская идея, наша визитная карточка как нации: «Именно благодаря этой концепции содружества Соединенные Штаты представляли собой нечто уникальное и великое в истории человечества, и именно поэтому их народ был счастлив».

Система, завещанная нам отцами-основателями, как утверждал Самнер, была хрупкой, предусматривающей разделение и баланс властей и направленной на сохранение правительства небольшим и местным. Не случайно Вашингтон, Джефферсон и другие, создавшие республику, четко предостерегали от «внешних вмешательств». Политика внешнего авантюризма по своей природе будет изгибаться, искажаться и в конечном итоге разрушать нашу первоначальную систему. По мере того как внешняя политика становилась все более важной, власть переходила от общин и штатов к федеральному правительству, а внутри него — от Конгресса к президенту. Постоянно активная внешняя политика могла осуществляться только президентом, часто без ведома народа. Таким образом, американская система, основанная на местном самоуправлении, правах штатов и Конгрессе как голосе народа на национальном уровне, все больше уступала место раздутой бюрократии, возглавляемой имперским президентством.

Но теперь, с войной против Испании и философией, лежащей в её основе, мы сами себя втягивали в старый европейский уклад жизни, заявил Самнер: «война, долги, налоги, дипломатия, грандиозная система правления, помпезность, слава, большая армия и флот, расточительные расходы, политическая волокита — одним словом, империализм».
Похоже, что глобальные вмешивающиеся лица уже придумали свое любимое клеветническое слово: «изоляционист». И у Самнера уже был подходящий ответ. Империалисты «предупреждают нас об ужасах „изоляции“», — сказал он, — «но все наши предки приехали сюда, чтобы изолироваться» от бремени Старого Света. «Когда все остальные борются с долгами и налогами, кто не захочет изолироваться, наслаждаясь собственными заработками на благо своей семьи?»

Отказ от нашей собственной системы, как открыто признавал Самнер, принесет свои плоды. Бессмертная слава – это не ничто, как хорошо знали испанцы. Быть частью, пусть даже пешкой, в грандиозном предприятии армий и флотов, отождествлять себя с великой имперской мощью, проецируемой по всему миру, видеть флаг, поднятый на победоносных полях сражений – многие народы в истории считали эту игру стоящей свечи. Только… только это был не американский путь. Этот путь был более скромным, более прозаичным, провинциальным и, да, среднеклассовым. Он основывался на идее, что мы здесь для того, чтобы прожить свою жизнь, занимаясь своими делами, наслаждаясь своей свободой и стремясь к счастью в своей работе, семьях, церквях и общинах. Это была «малая политика».

В человеческих делах есть логика, предупреждал социолог Самнер, — как только вы принимаете определенное решение, некоторые пути, которые были вам открыты раньше, закрываются, и вас шаг за шагом ведут в определенном направлении. Америка выбирала путь мировой державы, и Самнер мало надеялся, что его слова смогут это изменить. Почему же он тогда высказывался? Просто потому, что «эта задумка республики, которую создали наши отцы, была славной мечтой, которая требует большего, чем просто слова уважения и привязанности, прежде чем она исчезнет».

Самнеру пришлось вытерпеть шквал ругательств за то, что он испортил празднование национальной победы. Но внезапно у империалистов возникли собственные проблемы: прежде чем они смогли взять под контроль Филиппины, им нужно было разгромить Агинальдо и его филиппинских повстанцев, которые теперь боролись за независимость от Америки.

К 1899 году Соединенные Штаты были вовлечены в свою первую войну в Азии. В течение следующего столетия последовали еще три войны: против Японии, Северной Кореи и Китая, и, наконец, против Вьетнама. Но наша первая война в Азии была против филиппинцев.

В конце испано-американской войны мы получили Пуэрто-Рико в качестве колонии, установили протекторат над Кубой и аннексировали Гавайские острова. Президент Уильям Маккинли также вынудил Испанию уступить Филиппинские острова. Американскому народу Маккинли объяснил, что почти против своей воли он был вынужден принять решение об аннексии: «Нам ничего не оставалось, кроме как забрать их все, обучить филиппинцев, поднять их уровень жизни, цивилизовать и христианизировать, как наших собратьев, за которых умер и Христос». Маккинли либо не знал, либо просто предпочел не сообщать народу, что, за исключением некоторых мусульманских племен на юге, филиппинцы были католиками, а следовательно, по большинству оценок, уже христианами. В действительности, аннексия Филиппин была центральным элементом «широкомасштабной политики», проводимой империалистической кликой с целью включения Соединенных Штатов в ряды великих держав. Чтобы воодушевить американцев в их новой роли, британский писатель-империалист Редьярд Киплинг сочинил стихотворение, призывающее их «взять на себя бремя белого человека».

Однако возникла проблема. Когда началась война с Испанией, Эмилио Агинальдо, лидер филиппинского движения за независимость, был доставлен на острова лично коммодором Дьюи. Агинальдо сформировал армию филиппинских солдат, которые хорошо проявили себя в борьбе против испанских войск. Но они сражались бок о бок с американцами за независимость от Испании, а не за смену имперских правителей. После ухода испанцев филиппинцы готовили конституцию для своей новой страны, в то время как Маккинли готовился её завоевать. Военные действия вспыхнули в феврале 1899 года, и американская армия численностью 60 000 человек была отправлена ​​на другой конец света, чтобы покорить местное население.

Вероятно, большинство американцев разделяли радость далекой войны. Но вдумчивые граждане задавались вопросом, что это странное приключение будет означать для республики.

В знак протеста против войны с Испанией была создана Антиимпериалистическая лига. В её состав вошли одни из самых выдающихся деятелей политики, бизнеса, журналистики и образования. Большинство из них, не случайно, также придерживались классического либерального, либерального видения американского общества и были убеждёнными сторонниками свободного предпринимательства, малого государства, низких налогов и золотого стандарта. Теперь лига обратила свои усилия на прекращение войны против Филиппин и предотвращение аннексии островов. Происходящее, предупреждали они, было революцией. В то время как большинство американцев, казалось, оставались в неведении или безразличными, США вступали на путь империализма, который, как заявляла Лига, «враждебен свободе и тяготеет к милитаризму, злу, от которого мы должны быть свободны». «Масштабная политика» глобальной экспансии означала бы бесконечные войны и подготовку к войне; а это означало бы постоянно растущий государственный контроль и постоянно повышающиеся налоги.

Карл Шурц, лидер немецко-американской общины, приехал сюда, чтобы избежать милитаризма и произвола в своей родной стране. Он указал на последствия нового порядка: «Каждый американский фермер и рабочий, отправляясь на работу, подобно своему европейскому брату, будет вынужден нести на спине полностью вооруженного солдата». Эдвард Аткинсон, глава бостонской страховой компании и радикальный либертарианец, выпустил серию брошюр, в том числе «Цена национального преступления», в которых подробно описывались военные репрессии США против филиппинцев, а также растущие издержки войны для мирных американских налогоплательщиков. Эль Годкин, редактор журнала «Нация», в то время ведущего классического либерального журнала страны, обвинил империалистов в желании превратить Америку в «великую нацию» в европейском стиле и тем самым доказать, что Вашингтон и Джефферсон были парой «старых дураков». Эндрю Карнеги критиковал доктрину о том, что аннексия Филиппин каким-то образом необходима для процветания Америки. Марк Твен саркастически обрушился с критикой на мародерствующее американское правительство, предающее принципы, которые оно якобы отстаивало. За это противники войны были очернены и названы презренными «предателями» прессой, возглавляемой газетой «Нью-Йорк Таймс».

Антиимпериалисты получили мощный аргумент для своих нападок, когда письма американских солдат своим семьям на родине подробно описывали — зачастую с наивной гордостью — зверства, совершаемые американскими войсками. Пленников расстреливали, целые деревни сжигали, мирных жителей, включая детей, убивали сотнями — всё с ведома командиров и, как правило, по их указанию. Вскоре число филиппинских жертв исчислялось десятками тысяч, а число американских жертв намного превосходило потери в самой испано-американской войне. Американцы на Филиппинах вели себя хуже, чем испанцы когда-либо вели себя на Кубе. Люди задавались вопросом: как мы вообще оказались в такой ситуации? Антиимпериалисты указывали на то, что так же действовали британцы в Судане, итальянцы в Абиссинии, немцы в Юго-Западной Африке. Это была часть цены империи.

Грязная война продолжалась до тех пор, пока в марте 1901 года Агинальдо не был захвачен, а филиппинские бойцы не сдались. Но теперь Америка стала азиатской державой, погруженной в водоворот империалистической борьбы на Дальнем Востоке. Госсекретарь Джон Хэй провозгласил политику «открытых дверей» в Китае: американская дипломатическая, политическая и, если необходимо, военная мощь будет применена для принудительного установления свободной торговли по всему Китаю. Наша передовая база на Филиппинах и наша широкомасштабная политика в отношении Китая, очевидно, повлекут за собой конфликт с уже находящимися там державами. Уже в военно-морском министерстве начали говорить о грядущей «неизбежной» войне с Японией.

Мы начали вмешиваться в мировые дела — или, как выражались империалисты, брать на себя «глобальные обязанности» способами, которых наши лидеры старательно избегали раньше. Мы принимали участие в международных конференциях; мы отправляли войска в Китай, чтобы присоединиться к войскам других держав в подавлении Боксерского восстания китайских патриотов; мы плавали на нашем новом блестящем флоте по всему миру, чтобы показать, что мы тоже стали мировой державой; и наше правительство стало поощрителем зарубежных инвестиций и внешней торговли в грандиозных масштабах и за счет налогоплательщиков. В Вашингтоне бюрократические структуры расширялись в Государственном департаменте, Министерстве военно-морского флота и других ведомствах, заполняясь талантливыми молодыми людьми, проникнутыми новым видением глобальной судьбы Америки. Все больше и больше американская машина по созданию богатства перенаправлялась на обеспечение основ мировой власти.

После убийства Маккинли в 1901 году его преемником на посту президента стал один из главных империалистов страны. Теодор Рузвельт был политиком нового поколения во всех смыслах этого слова. Позже Х. Л. Менкен с большой проницательностью сравнил его с кайзером Вильгельмом Германским. Оба любили большие армии и, особенно, флоты, писал Менкен, и оба верили в сильное правительство как внутри страны, так и за рубежом; никто никогда не слышал, чтобы кто-либо из них говорил о правах человека, только об обязанностях граждан перед государством. Интересно, что Теодор Рузвельт был героем детства будущего американского президента — Линдона Джонсона, — который восхищался его «жесткостью».

Значительная часть репутации «жесткого» политика была связана с делом Пердикариса в 1904 году. Этот эпизод впервые показал, как мгновенный «успех» за границей может быть использован президентом в собственных политических целях. В Чикаго проходил съезд Республиканской партии, на котором без особого энтузиазма обсуждалось повторное выдвижение Рузвельта на пост президента. Ион Пердикарис был богатым купцом, проживавшим в Марокко. Предположительно, являясь гражданином США, он был захвачен марокканским вождем по имени Райсули и удерживался в заложниках с требованием выкупа. Рузвельт срочно направил американские военные корабли в Танжер, и знаменитое, краткое сообщение было отправлено султану телеграфом: «Пердикарис жив или Райсули мертв».

Когда республиканский съезд услышал эту новость, он пришел в неистовый патриотический восторг. Единственная проблема заключалась в том, что Госдепартамент уже сообщил Рузвельту, что Пердикарис больше не является американским гражданином, поскольку зарегистрировался в Афинах как подданный Греции по деловым причинам. Более того, уже были приняты меры по его освобождению. Рузвельт знал обо всем этом, но политическая выгода от обмана общественности была слишком заманчивой. Со временем другие президенты освоили тот же трюк: проецировали американскую мощь за рубежом просто для того, чтобы значительно повысить свою личную популярность.

В 1912 году Вудро Вильсон был избран президентом на выборах, в которых участвовали три кандидата. Вильсон был «прогрессистом», лидером движения, выступавшего за использование всей власти правительства для создания «подлинной демократии» внутри страны. Но горизонты взглядов Вильсона были гораздо шире, чем Соединенные Штаты. Проповедуя идею «сделать мир безопасным для демократии», он стремился распространить прогрессивные идеи до самых концов земли. Вудро Вильсон сегодня является скорее покровителем клики «экспортеров демократии», чем сам Франклин Рузвельт.

Ещё до начала кризиса Вильсон объявил о своём новом откровении:

Вскоре у Америки появилась возможность послужить. В 1914 году Европа вступила в войну, самую кровопролитную и дорогостоящую войну в истории на тот момент.

Первая мировая война началась с убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника престола Австро-Венгрии, в Сараево боснийским сербом. Но запутанные корни войны уходили на десятилетия в темную и сложную дипломатию великих держав. К 1914 году Европа представляла собой вооруженный лагерь, разделенный на два больших противоборствующих блока: Тройственную Антанту (Францию, Россию и Англию) и Тройственный союз (Германия, Австро-Венгрию и не слишком надежную Италию). Все державы обладали огромными армиями и флотами, оснащенными новейшим и самым дорогим оружием, которое могла произвести современная технология.

Узнав об убийстве эрцгерцога (и его жены Софии), австрийцы решили раз и навсегда положить конец сербской угрозе своей шаткой империи. Они чувствовали себя в безопасности, опираясь на поддержку могущественной Германии. Но Сербия была протеже России и ключом к российским планам на Балканах. А Россия была союзником Франции, которая, в свою очередь, была связана с Великобританией «сердечным соглашением», или Антантой. В последние недели июля половинчатые мирные предложения были отброшены, поскольку взаимный страх охватил европейских лидеров, и были отданы приказы о мобилизации огромных армий. Ультиматумы и объявления войны сменяли друг друга с невероятной скоростью. К 4 августа 1914 года европейские державы находились в состоянии войны, и их армии двинулись в поход.

После начала войны в 1914 году каждая из европейских держав почувствовала, что под угрозой находится само её существование, и нормы международного права были быстро заброшены.

Немцы нарушили бельгийский нейтралитет, поскольку их военный план предусматривал быструю победу над Францией, а этого лучше всего можно было добиться, если бы немецкая армия прошла через Бельгию. Великобритания объявила блокаду Германии, которая была незаконной согласно принятым правилам, поскольку осуществлялась просто путем установки мин, а не путем перекрытия немецких портов с помощью надводных кораблей. Немцы протестовали, утверждая, что цель блокады — заморить их голодом и заставить подчиниться, лишив мирное население продовольствия, — также была незаконной. Британцы, бесспорно контролировавшие моря, проигнорировали протесты Германии.

В Соединенных Штатах общественное мнение было резко разделено, хотя и на неравные сегменты. Подавляющее большинство американцев не видели причин для нашего участия в том, что быстро превращалось в кровавую бойню. Они считали, что европейские державы, потакая безудержному империализму и милитаризму на протяжении целого поколения, теперь пожинают плоды своих собственных политических пороков. Для большинства американцев мудрость советов отцов-основателей — держаться подальше от внешних вмешательств — подтверждалась как никогда прежде.

Но эти десятки миллионов американцев, желавших мира, в основном были довольны своей жизнью, доверяя правительству уберечь страну от войны. Между тем, гораздо меньшая часть населения питала совершенно иные чувства. Сосредоточенная на восточном побережье и сосредоточенная в Нью-Йорке, она включала в себя большую часть социальной элиты страны, которая по своим убеждениям и семейным традициям была решительно настроена проанглийски. Среди сторонников союзников видные деятели были крупные нью-йоркские банки. После окончания войны Томас У. Ламонт, старший партнер Дома Моргана, вспоминал первые недели европейской войны:

Именно Вудро Вильсон, президент Соединенных Штатов, предостерегал своих соотечественников от нейтралитета, даже в мыслях. Однако в Вашингтоне Вильсона окружали сторонники английского дела, самым важным из которых был полковник Эдвард М. Хаус, его советник и близкий друг. Американский посол в Великобритании, Уолтер Хайнс Пейдж, был настолько пробритански настроен, что порой даже удивлял своих английских хозяев. Единственным человеком в правительстве, который, казалось, отражал стремление народа к миру, был государственный секретарь Уильям Дженнингс Брайан. Ибо, несмотря на его заявления о нейтралитете, Вудро Вильсон в глубине души был таким же сторонником Англии, как и большинство его советников. В частных разговорах Вильсон признавался своему пресс-секретарю:

Вильсон имел в виду нарушения нейтральных прав, совершаемые британцами на морях в ходе проведения голодной блокады. Американские корабли не могли заходить в обширные районы под угрозой подрыва на минах. Судам, перевозившим товары, которые никто, кроме британцев, не считал контрабандой, было запрещено ходить в Германию и даже в нейтральные порты. Почта, направлявшаяся на континент, конфисковывалась и обыскивалась. Время от времени Вашингтон мягко упрекал британское правительство. Но Уолтер Хайнс Пейдж, наш посол, всегда был готов объяснить своим английским друзьям, что мы на самом деле не это имели в виду.

Немцы заявили, что в ответ на британскую блокаду они начнут подводную войну, признав при этом, что не могут гарантировать защиту нейтральных интересов. Вашингтон тут же принял жесткие меры. В Берлин была отправлена ​​нота:

В записке содержалось предупреждение о том, что Соединенные Штаты привлекут Германию к «строгой ответственности» за гибель американских кораблей или людей в результате действий немецких подводных лодок. Немцы ответили, что прекратят подводную войну, если Великобритания снимет свою незаконную блокаду.

7 мая 1915 года, находясь у южного побережья Ирландии, капитан Вальтер Швайгер с подводной лодки № 20 обнаружил цель. Швайгер заподозрил неладное: несмотря на то, что это был пассажирский лайнер, британское судно перевозило большое количество взрывчатки. Из захваченных документов Швайгер знал, что многие британские торговые суда были оснащены орудиями и получили приказ таранить любую всплывающую подводную лодку. Он не стал рисковать и выпустил торпеду. Взрыв на борту заставил судно немедленно начать тонуть. Швайгер потопил «Лузитанию», звезду британской компании «Кунард Лайн». Погибло около 1200 человек, в том числе 128 американцев.

Как и в случае с крейсером «Мэн» в Гаване в 1898 году и линкорами в Перл-Харборе в 1941 году, загадка потопления «Лузитании» до сих пор остается неразгаданной. Почему она шла без эскорта эсминцев через печально известную зону подводных лодок? Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль заявил, что он сделает для своей страны все, включая «втягивание» нейтральных стран в войну на стороне Англии. Ряд исследователей этого дела пришли к выводу, что потопление «Лузитании» было спланировано с целью втянуть Америку в войну.

Именно этого теперь требовали многие влиятельные американцы, включая Теодора Рузвельта и Генри Кэбота Лоджа. Полковник Хаус отметил в своем дневнике: «Я пришел к выводу, что война с Германией неизбежна», и дал соответствующий совет Вильсону. Госсекретарь Брайан попытался остановить истерию. Он указал на результаты расследования — что «Лузитания» перевозила 5500 ящиков с боеприпасами — и заявил, что американцам не следует бронировать места на британских судах со смешанными грузами «пуль и младенцев». Брайан сказал Вильсону:

Вильсон колебался. Наконец, он решил дать немцам последнее предупреждение, снова «призвав их на строгую ответственность», но никоим образом не осуждая британцев. Брайан, понимая, что эта политика рано или поздно приведет к войне, подал в отставку.

Тем временем общественное мнение начало меняться. Нет сомнений, что за пределами коридора, тянувшегося от Бостона до Вашингтона, большинство американцев по-прежнему требовали мира. Однако влиятельные газеты все чаще призывали к «действиям» против Германии, и британская пропаганда брала свое. Многих американцев потрясли ужасающие зверства, совершенные немецкими войсками в Бельгии: монахини, изнасилованные и убитые; пленные, распятые на дверях сараев; младенцы, искалеченные и убитые ради развлечения. Возможно, Англия защищала не только свои политические и стратегические интересы, но и на самом деле боролась за саму цивилизацию? И разве дело цивилизации не было и делом Америки? После окончания войны расследования различных комиссий выявили правду: хотя немцы сурово наказывали мирных жителей, решивших участвовать в боевых действиях, «зверства» были мистификацией. Позже Йозеф Геббельс, нацистский министр пропаганды, настолько восхищался британской пропагандой в Первой мировой войне, что взял за образец для своих собственных кампаний «большую ложь» о «бельгийских зверствах».

В Берлине правительство кайзера решило прекратить нападения на вражеские пассажирские лайнеры, даже если они были вооружены и перевозили боеприпасы. Но они настаивали на том, что британцы должны быть обязаны «соблюдать нормы международного права, общепризнанные до войны», и прекратить блокаду. Однако это условие Вильсон предпочел проигнорировать. Дипломатический конфликт между Германией и Соединенными Штатами затянулся на несколько месяцев.

В Соединенных Штатах началась шумная кампания по «подготовке», возглавляемая Теодором Рузвельтом и генералом Леонардом Вудом. Цель заключалась в том, чтобы внушить общественности осознание предполагаемых угроз национальной безопасности. Были организованы летние лагеря, финансируемые банкирами и промышленниками, обеспокоенными вопросами безопасности, для обучения студентов колледжей и даже бизнесменов военному делу. Для ознакомления американцев с угрозами из-за рубежа была создана Лига национальной безопасности, финансируемая компанией US Steel, нефтяными компаниями Рокфеллера и другими заинтересованными в национальной обороне организациями.

В 1916 году Вильсон баллотировался на переизбрание. Республиканцы выдвинули кандидатуру судьи Верховного суда Чарльза Эванса Хьюза, который призывал к более жесткой позиции против Германии. Когда демократы собрались в Сент-Луисе, Вильсона и его друзей ждал сюрприз. Они привыкли к просоюзническим настроениям, распространенным в Вашингтоне и восточной прессе. Теперь же они стали свидетелями собрания, где каждое упоминание о мире встречалось бурными аплодисментами. Когда один из выступающих произнес фразу: «Вильсон уберег нас от войны», ее подхватил весь съезд. «Он уберег нас от войны!» стало лозунгом кампании и принесло Вильсону голоса Среднего Запада, горных штатов и Калифорнии. Вильсон был переизбран на основе мирной программы.

На Западном фронте 1916 год принес невообразимые ужасы. В битвах под Верденом и на Сомме погибли сотни тысяч человек с обеих сторон. И все же, несмотря на всю бойню и применение таких средств, как танки и отравляющие газы, ни одной из сторон не удалось прорвать фронт.

Но британская голодная блокада постепенно лишала врага возможности прокормиться, и зимой 1916-1917 годов урожай картофеля в Германии не удался. Военные руководители призвали кайзера отдать приказ о неограниченной подводной войне, чтобы поставить Британию на колени до того, как Германия рухнет. Они признали, что, учитывая политику Вильсона, Америка вступит в войну, но пообещали, что Британия запросит мира до прибытия американских войск. 31 января 1917 года Германия заявила, что любое судно, обнаруженное в водах вокруг Британских островов, будет потоплено. Для Вильсона Германия нарушала свое обещание. Он продолжал придерживаться своей позиции: американцы имеют священное право — которое при любых обстоятельствах будет поддержано их правительством — путешествовать на вооруженных торговых судах воюющих сторон, перевозящих боеприприпасы, через подводные зоны. 2 февраля Соединенные Штаты разорвали дипломатические отношения с Германией.

Когда Соединенные Штаты разорвали дипломатические отношения с Германией в феврале 1917 года, война не последовала немедленно. Президент Вильсон колебался, прежде чем сделать этот последний, судьбоносный шаг, сначала обратившись к Конгрессу с просьбой разрешить вооружение американских торговых судов. Поскольку такое превращение торговых судов в военные корабли являлось актом агрессии согласно международному праву, сторонники мира в Сенате, возглавляемые Робертом М. Лафоллетом из Висконсина, оказали сопротивление. За то, что они осмелились противостоять ему, Вильсон назвал их «небольшой группой своевольных людей, не представляющих никакого мнения, кроме своего собственного», которые «сделали великое правительство Соединенных Штатов беспомощным и презренным». Однако на тот момент Вильсон был заблокирован.

Затем британская разведка преподнесла сенсационный сюрприз. Они перехватили и передали Вильсону секретную телеграмму от чиновника Министерства иностранных дел в Берлине по имени Циммерман немецкому послу в Мехико. В записке говорилось, что, хотя будут предприняты усилия для сохранения нейтралитета Соединенных Штатов, если Америка вступит в войну, Германия будет добиваться союза с Мексикой. В обмен на помощь Мексика вернет себе утраченные территории в Техасе, Нью-Мексико и Аризоне.

Когда телеграмма Циммермана была обнародована, американцы были возмущены. Вильсон воспользовался изменением общественного мнения и издал указ о размещении подразделений ВМС США на борту американских торговых судов. Вскоре немецкие подводные лодки начали топить американские корабли в объявленных зонах боевых действий. Вильсон, будучи уверенным, что ответственность за агрессию лежит исключительно на Германии, обратился в Конгресс с просьбой объявить войну.

Военная речь Вильсона продемонстрировала его блестящее риторическое мастерство. В то же время она раскрыла его понимание того, что означало наше вступление в войну, а также всю степень отклонения Вильсона от традиционной американской внешней политики.

Целью нашей внешней политики больше не будет обеспечение безопасности нашей страны от нападения. Теперь же нашей «привилегией» станет проливать кровь — и с трудом заработанные богатства — до тех пор, пока весь мир не станет навсегда свободным. Если это означало, что мы будем вовлечены в бесконечную войну и подготовку к войне, то это стоило того, потому что когда-нибудь, каким-нибудь образом, результатом станет свобода и мир для всего человечества.

Сенатор Лафоллетт встал, чтобы ответить Вильсону в последней, отчаянной попытке предотвратить войну. Он разоблачил лицемерную просьбу Вильсона помочь освободить «малые страны»: неужели мы собирались воевать, чтобы освободить Ирландию, Египет, Кипр, Французский Индокитай? Он призвал Вильсона вынести вопрос о введении войны на народное голосование. Наконец, он сорвал маску с движения, которое, по его мнению, толкало страну в войну против народной воли: с восточных финансовых интересов.

Конгресс проголосовал за объявление войны: в Сенате — 82 голоса против 6, в Палате представителей — 373 против 50. Один из голосов против войны в Палате представителей отдала Жанетт Ранкин из Айдахо, первая женщина, когда-либо заседавшая в Конгрессе США. 8 декабря 1941 года Ранкин стала единственным членом Конгресса, проголосовавшим против объявления войны Японии.

Прогрессивные интеллектуалы с удвоенной силой поддержали войну. Они понимали, что война предоставит им возможности, недоступные в спокойное мирное время, для достижения своей цели: расширения власти правительства над всем американским обществом.

Во всех воюющих странах эта крупнейшая на тот момент война потребовала полной мобилизации национальных ресурсов. Правительствам были предоставлены полномочия, превосходящие все, которыми они обладали ранее. Экономика была передана под государственное управление; людские ресурсы были направлены либо на военное производство, либо на военную службу; а общественное мнение контролировалось и манипулировалось государством. В этой социализации общества Германия была лидером, но Великобритания, Франция и другие воюющие государства не отставали. После вступления Америки в войну тот же процесс начался и здесь.

Закон Левера 1917 года передал федеральному правительству юрисдикцию над обеспечением страны продовольствием и топливом. Линии связи и торговый флот также были переданы под контроль правительства. Была создана Администрация по вопросам труда в военное время для контроля за заработной платой и условиями труда по всей стране. Был принят закон, позволяющий Вашингтону взять под свой контроль железнодорожную сеть Соединенных Штатов, что и произошло в декабре 1917 года. Военно-промышленный совет, возглавляемый Бернардом Барухом, имел право вмешиваться в любые экономические операции в любой точке страны, которые, по его мнению, могли повлиять на военные усилия. Займы были предоставлены «соучастникам войны» Америки, главным образом Великобритании и Франции. После войны наши братские демократии отказались от займов — называя нас «дядей Шейлоком» за то, что мы даже попросили вернуть деньги, — так что это стало нашей первой программой иностранной помощи. В величайшем из бесчисленных посягательств на личную свободу, миллионы американских мужчин были призваны на войну за границей.

Безумная волна интервенционизма в экономике разрушила старые привычки и традиции ограниченного государственного вмешательства в Америке. Бернард Барух, фактически олицетворение нового класса политически влиятельных бизнесменов, был убежден, что началась новая глава в нашей истории:

Опыт работы в Совете по военной промышленности оказал огромное влияние на мышление бизнеса и правительства. Мы помогли похоронить догмы принципа невмешательства государства, которые так долго формировали американскую экономическую и политическую мысль. Наш опыт показал, что государственное управление экономикой не обязательно должно быть неэффективным или недемократичным, и показал, что во времена опасности оно крайне необходимо.

Социалисты — многие из которых к тому времени уже называли себя старым именем «либералы» — ликовали. Их попытки продвинуть свои идеи и программы в мирное время в Америке потерпели неудачу: укоренившееся сопротивление народа отказу от своих свобод сыграло против них. Теперь Джон Дьюи, философ-социалист и педагог, с удовлетворением наблюдал, как Соединенные Штаты идут по пути Германии, Великобритании и других воюющих сторон:

Подобно экономическим свободам, были принесены в жертву и гражданские свободы. Закон о шпионаже использовался для подавления любой критики войны; например, Юджин Дебс, лидер Социалистической партии, был приговорен к десяти годам федеральной тюрьмы за заявление на съезде своей партии о том, что именно банкиры втянули нас в войну. Было создано первое в нашей истории правительственное агентство по пропаганде, известное в народе как Комитет Крила, со штатом в сотни сотрудников. Оно рассылало книги, брошюры и ораторов во все уголки страны, разжигая военный дух и очерняя врага. Система государственных школ, конечно же, оказалась податливым инструментом правительства. Государственная пропагандистская линия распространялась на десятки миллионов школьников и их семей. Учителей, недостаточно пылких к войне, увольняли. После войны национальная комиссия по образованию хвасталась:

После объявления войны система образования каждого штата была передана в распоряжение федерального правительства, которое нашло в ней ценное средство для быстрого распространения информации и обучения, необходимых для формирования просвещенного и единого общественного мнения.

Президент Вильсон подхватил начатую Теодором Рузвельтом кампанию против «американцев с двойным гражданством», предупреждая «мужчин и женщин немецкого происхождения, живущих среди нас», что «если будет проявлена ​​какая-либо нелояльность, с ней будет покончено жесткой рукой суровых репрессий». В действительности, американцы немецкого происхождения, включая лютеранских священников, а также американцы ирландского происхождения, подвергались безжалостным преследованиям со стороны федеральных агентов, местных властей и спонсируемых государством групп «патриотически настроенных» граждан. Ненависть ко всему немецкому раздувалась до абсурдных масштабов: симфонические оркестры, например, обязались не исполнять произведения немецких композиторов на протяжении всей войны.

В Европе потери достигли ошеломляющих масштабов, особенно на Западном фронте. В таких сражениях, как Верден, Сомма и Пашендале, погибли сотни тысяч человек с обеих сторон. Однако тупиковая ситуация сохранялась, поскольку Америка формировала огромную армию новобранцев, чтобы добавить к этой бойне новые жертвы. Трон был свергнут: в России царская монархия прекратила своё существование; после недолгого временного правительства Александра Керенского, отказавшегося вывести Россию из войны, В.И. Ленин и его большевики смогли захватить власть и создать первое коммунистическое государство.

В январе 1918 года Вильсон вновь обратился к Конгрессу, чтобы изложить принципы нового мирового порядка, гарантирующего вечный мир. В своей речи он изложил четырнадцать пунктов. Больше не будет «тайной дипломатии»; свобода мореплавания, свободная торговля и разоружение всех наций станут нормой. В Европе границы государств будут перерисованы в соответствии с принципом самоопределения национальных групп. Наконец, что было наиболее близко сердцу Вильсона, будет создана Лига Наций, «всеобщее объединение наций… на основе специальных соглашений с целью предоставления взаимных гарантий политической независимости и территориальной целостности как великим, так и малым государствам». Несколько недель спустя Вильсон подчеркнул, что мирная конференция позаботится о том, чтобы «не было аннексий, взносов, штрафных санкций».

Вильсон обещал народам воюющих стран, включая американский народ, справедливый мировой порядок, который «наконец-то сделает мир свободным» и обеспечит мир на все времена. Это было видение, которое он лелеял в глубине души с самого начала, и это была истинная причина нашего вступления в Первую мировую войну. Но сначала Вильсону предстояло убедить в этом проницательных политиков Европы.

Масштабные перемены, которые должна была принести Первая мировая война, начали происходить ещё во время её окончания. В феврале 1917 года царское государство в России рухнуло, и было создано временное правительство. Но в октябре оно уступило место большевикам во главе с В. И. Ленином, которые пообещали русским массам то, чего они так жаждали — мир. В январе 1918 года Ленин заключил мирный договор с Центральными державами. Восточный фронт прекратил своё существование.

Теперь, когда Россия вышла из войны, немецкие дивизии с Востока были переброшены на Западный фронт в гонке со временем. Немцы рассчитывали, что у них есть резервы и ресурсы для последнего наступления, прежде чем американцы начнут прибывать в достаточном количестве, чтобы решить исход войны. В марте 1918 года они бросили все оставшиеся силы на последнюю попытку прорвать Западный фронт.

В первые несколько недель казалось, что им это удастся. Но годы войны по всему миру истощили силы Германии, и во Франции уже находилось более миллиона свежих американских солдат, и тысячи прибывали каждый день. Наступление было остановлено, началось контрнаступление союзников, и в сентябре немецкое верховное командование посоветовало кайзеру добиваться перемирия. По мере того как немногочисленные союзники Германии — Болгария, Турция и, наконец, Австро-Венгрия — были выведены из войны, Берлин объявил о готовности обсуждать условия мира на основе «Четырнадцати пунктов» Вильсона. 11 ноября 1918 года Германия подписала соглашение о перемирии, и орудия замолчали.

Америка выиграла войну для союзников. Вместо того чтобы позволить европейским странам самим найти компромиссный мирный путь, американская мощь решительно склонила чашу весов в пользу Великобритании и Франции. Одним из последствий стало падение кайзера и старой Германии, которую Вильсон, веря собственной пропаганде, считал воплощением зла. Тем не менее, Джордж Кеннан, дипломат и историк, после Второй мировой войны иронично писал:

Сегодня, если бы нам предложили возможность вернуть Германию 1913 года — Германию, управляемую консервативными, но относительно умеренными людьми, без нацистов и коммунистов, — энергичную Германию, полную сил и уверенности, способную вновь сыграть роль в уравновешивании российской мощи в Европе, во многих отношениях это звучало бы не так уж плохо.

Новый режим, на котором настаивал Вильсон в качестве условия мирных переговоров — Веймарская республика — переживал один кризис за другим, пока, наконец, в 1933 году не пал под натиском Адольфа Гитлера.

В 1919 году, когда Вильсон выступил на Парижской мирной конференции, его популярность и престиж превосходили авторитет любого мирового лидера до него. Теперь он был готов создать свой новый мировой порядок, что и являлось его истинной целью — втянуть Америку в войну. Но, как и практически все американские лидеры, занимавшиеся международной политикой, он практически ничего не знал о проблемах других стран и народов. Вильсон обладал лишь небольшим набором абстрактных принципов: демократией, самоопределением наций и, прежде всего, своей заветной мечтой — Лигой Наций. Применяя эти несколько принципов, он намеревался раз и навсегда решить колоссально сложные, извечные проблемы Европы, если не всего мира.

Тот факт, что немцев не пригласили участвовать в разработке договоров, уже сам по себе предвещал неблагоприятные последствия для прочного мира. Исторически мирные конференции, как правило, включали в себя как победителей, так и побежденных — как, например, Венский конгресс, в котором участвовали представители побежденной Франции после наполеоновских войн. Целью такой конференции всегда считалось заключение мира с побежденной нацией, с которой, в конце концов, придется жить. Но в Париже в 1919 году во главу угла была месть. Договор должен был быть написан победителями, а затем навязан немцам, когда придет время.

Вскоре стало очевидно, что профессор Принстонского университета оказался не на своем месте среди опытных европейских политиков: Клемансо из Франции, Ллойд Джорджа из Великобритании и удивительно жадного Орландо из Италии. Во время войны союзники заключили между собой ряд секретных договоров о разделе добычи после окончания боевых действий. Вильсон предпочел игнорировать эти соглашения, делая вид перед американским народом и перед самим собой, что война ведется по чистым и праведным причинам. Теперь же в Париже каждый из союзников претендовал на свою долю территориальной добычи, главным образом в виде арабских частей Османской империи и немецких колоний. Эти территории — включая Палестину, Сирию, Ирак, Юго-Западную Африку, Танганьику, Самоа и т. д. — были соответственно распределены, а победители, сохраняя видимость добродетели, называли их мандатами, а не колониями.

В угоду интересам безопасности и экономическим интересам победителей и их клиентов принцип самоопределения был бесстыдно нарушен. Немцам в Судетах, Данциге, Польском коридоре, Сааре и Австрии было запрещено присоединяться к своей родине. Четверть венгров была разделена между соседними странами. Сама Германия была низведена до уровня пятой по численности военной державы, ей были запрещены танки, самолеты и подводные лодки, а численность армии составляла всего 100 000 человек в Европе, которая оставалась вооруженной до зубов. Репарации не были фиксированными — они должны были начаться немедленно и продолжаться в течение десятилетий. А в статье 231 Версальского договора немцы были вынуждены признать, что они и их союзники несут единоличную ответственность за начало войны.

Вскоре Вильсон понял, что данное им обещание — мира без аннексий, без взносов, без штрафных санкций — было нарушено. Время от времени он издавал слабые протестные возгласы. Но Клемансо и остальные быстро заставили его подчиниться, просто намекнув, что они могут не согласиться с его любимой Лигой Наций. В конце концов, для Вильсона это стало невыносимо. У него случился эмоциональный и физический срыв, и он покинул конференцию.

К моменту своего возвращения Вильсон убедил себя, что пока существует Лига Наций, не имеет значения, на какие несправедливости он согласится. Когда немецким делегатам был представлен Версальский договор, они сначала отказались его подписывать. Им угрожали возобновлением войны. Поскольку теперь они были полностью разоружены, поверив обещаниям Вильсона, у немцев не оставалось иного выбора, кроме как уступить. Они настаивали на том, что это не настоящий мирный договор, а диктат — продиктованный мир. Многие из присутствовавших опытных дипломатов понимали это и были полны предчувствий: Германия будет соблюдать договор до тех пор, пока не станет достаточно сильной, чтобы разорвать его.

Вильсон от имени Соединенных Штатов подписал Версальский договор, включая Устав Лиги Наций, и договоры с другими побежденными странами. Теперь ему предстояло представить их Сенату США, контролируемому республиканцами. Возглавляемые Генри Кэботом Лоджем из Массачусетса, они были еще более интервенционистски настроены, чем Вильсон, прекрасно понимая, что Уолл-стрит решительно поддерживает Лигу. Но они внесли в договор несколько безобидных поправок, чтобы извлечь политическую выгоду. Вильсон был возмущен такой самонадеянностью и приказал сенаторам-демократам проголосовать против республиканской версии, что они и сделали. Республиканцы проголосовали против неизмененного договора Вильсона, поэтому ни одна из версий не смогла получить необходимое большинство в две трети голосов. Таким образом, Соединенные Штаты так и не подписали Версальский договор — несколько лет спустя, при президенте Гардинге, мы просто объявили о завершении войны с Германией — и так и не вступили в Лигу Наций.

Поколения школьников учили, что именно ужасные «изоляционисты» сорвали проект Вильсона о создании лиги, запрещающей войну, и тем самым проложили путь ко Второй мировой войне. На самом деле, именно Вильсон сам положил начало новой войне, помогая кое-как строить мстительный и неработоспособный мир. Что касается Лиги Наций, то её истинная цель заключалась в том, чтобы закрепить границы 1919 года — навсегда сохранить баланс сил в точке, где Германия и Россия не имели значения, а британский и французский империализм торжествовали по всему миру. Неудивительно, что большинство патриотически настроенных американцев хотели, чтобы их страна не имела никакого отношения к Лиге Наций.

В 1920 году американский народ продемонстрировал свою ненависть ко всей прогнившей системе экономического контроля, установленной Вильсоном, воинской повинности, Закону о шпионаже, войнам и вмешательству в иностранную экономику. Приятный, ничем не примечательный Уоррен Гардинг добился самой убедительной победы на президентских выборах того времени, просто пообещав вернуться к «нормальной жизни». Но этот первобытный порыв желания — вернуться назад, вернуть себе Республику, которая существовала, — оказался обречен на провал. Слишком много институтов изменилось, слишком много почтенных табу было нарушено, слишком много лоббистских групп пробудилось к запаху богатства и власти за счет налогоплательщиков.

В своей незаменимой работе «Кризис и Левиафан: важнейшие эпизоды в развитии американского правительства» Роберт Хиггс пишет о последствиях Первой мировой войны:

«Над всем возвышалось идеологическое наследие, — заключает Хиггс, — изменение фундаментальных идей. Американцы могли презирать его как самообманщика, но Вудро Вильсон навсегда изменил их страну. Когда наступили следующие кризисы — Великая депрессия и еще одна европейская война, — методы Вильсона были возрождены и значительно усилены президентом, который ранее занимал должность помощника министра военно-морского флота в администрации Вильсона.

В период с 1898 по 1919 год определенная концепция Америки была отброшена, и на ее место пришла другая. Прежняя концепция представляла собой нацию, приверженную праву на жизнь, свободу и стремление к счастью для своего народа. Ключевым элементом этого образа Америки была наша традиционная внешняя политика: ее целью и ограничением было сохранение достаточной силы Америки для предотвращения нападений из-за рубежа или, если таковые имели место, для их отражения, чтобы народ мог вернуться к мирной жизни. Это была внешняя политика, специально разработанная для Американской Республики.

Новая идея Америки, взращенная Маккинли и Теодором Рузвельтом и воплощенная в жизнь Вудро Вильсоном, представляла собой нацию, обладающую огромной мощью благодаря свободным институтам и стремящуюся проецировать свою силу для достижения свободы во всем мире. В этой концепции мы должны были быть постоянно вовлечены во все сферы жизни на земле, где могли бы творить добро. Американскому народу не будет позволено вернуться к мирному пользованию своими правами, пока весь мир наконец не станет свободным. Это была — и остается — внешняя политика Америки как империи, отрицание республики. В конце двадцатого века неясно, сохранил ли американский народ возможность выбора между этими двумя вариантами.

[ Эта статья была первоначально опубликована Фондом «Будущее свободы».]