Просьба
Больше всего Мир ненавидел лучников. Когда он добивал последнюю, уже лежащую на земле падаль, будто груз спал с его плеч. Меч прошёл через глаз прямо насквозь и вонзился в землю.
Усталость была безумная. По ощущениям, бой длился несколько часов. Никто не предполагал, что именно этот набег будет таким трудным, что именно здесь падаль будет так долго брыкаться.
Основное предназначение падали, как известно, — это позорно сдохнуть. У каждого предмета, как Мира учили с детства, есть своё место, своё предназначение. Очевидным предназначением падали является позорная смерть. Миру было стыдно, что в этот раз они так долго провозились.
Он огляделся по сторонам и осознал, что впервые настолько сильно устал, что даже не хотел подходить к товарищам. Тот уровень истощения, что испытывало его тело, трудно было описать. Его руки дрожали от усталости, ноги подкашивались, и он медленно побрёл в то место, что отныне представляло для всех наименьший интерес.
Там не было женщин, не было драгоценностей, не было оружия или даже просто любопытных сувенирчиков ручной работы, которыми занимала себя падаль. Там было нечто, которое по первости, ввиду своей экзотики, было забавным для бойцов его отряда, однако сейчас оно не представляло интереса даже для глумления и карнавальных плясок.
Дело в том, что характерной особенностью падали является их религиозность. Явление столь дегенеративное и жалкое, что недостойно даже издевательств и уже давно преодолённое народом, к которому принадлежал Мир. Впервые этот смешной предрассудок был обнаружен ещё три месяца назад, когда разведывательный отряд наткнулся на их деревушку, что не оказала практически никакого сопротивления. Это было первое столкновение с падалью, и тогда-то и был обнаружен этот странный объект, который, как оказалось позднее, встречается во всех их поселениях.
Небольшой и совершенно непритязательный храм снаружи и практически пустующий, с голыми стенами внутри, но с огромной дверью, ведущей в колоссальных размеров подпольное помещение. Туда-то и направлялся Мир.
Вероятно, если бы его соратники узнали, что происходит… хотя, если честно, он совсем не думал об этом. Это было похоже на какой-то первобытный и совершенно неосознанный инстинкт. Иррациональная тяга.
Как малое дитя, что замахивается палкой на щенка и со святой наивностью так сильно хочет сделать ему больно, только лишь чтобы посмотреть, а как же это будет. Из простого любопытства.
Так же и Мир, спускаясь в подвальное помещение, был напрочь лишён рефлексии. Хаотичные, блуждающие мысли поглощала тишина. Нарастающий с каждой ступенькой вниз холод постепенно расслаблял тело, а полумрак этого огромного подземного зала будто снимал напряжение с уставших от недосыпа глаз.
Когда он был в другом таком же храме впервые, его поразило, что падаль поклоняется четырёхметровой статуе женщины с ребёнком на руках. Это настолько не увязывалось с тем, как устроена жизнь его народа, что он даже не знал, как реагировать. Это стало поводом для шуток, разного рода небылиц и абсурдных догадок внутри его отряда, на что Мир всегда реагировал несколько нервным смешком. Разумеется, данное открытие лишь усилило и без того необычайный уровень презрения к падали. После этого воины получили карт-бланш вообще на всё.
Мира же тронуло внутри отвращение, но с каким-то парадоксальным интересом. «Как можно поклоняться существу, что во всей своей тотальной природе является рабом?»
Потом был второй спуск в храм. Третий… И вот это уже четвёртое по счёту поселение для Мира, и никому, кроме него, оказалась не интересна эта жалкая богиня.
Здесь было скучно. Мрачно. Холодно и тихо. Но, чёрт возьми, как же здесь было фантастически тихо.
Мышцы выли так, как будто внутрь каждого отдельного волокна, которых сотни тысяч в его теле, был всажен миниатюрный, размером в один миллиметр, слепой и бешеный крот, которому поставлена задача во что бы то ни стало прогрызть себе путь наружу. Глаза были раздражены настолько, что каждое соприкосновение с веком, когда он моргал, было похоже на работу наждачной бумаги по деревянному бруску.
И абсолютная, нескончаемая ненависть. Которая, сколько он себя помнил, почти никогда не утихала. Ярость, которая особенно последние три месяца выжигала его душу даже во сне.
Ему не хватало разорвать противника на части. Не хватало изувечить его труп. А та добыча, что он получал после набегов, радовала и, как следствие, усмиряла его всего лишь на время.
Он чувствовал себя настолько измождённым, что на ненависть не должно было уже оставаться сил. Но, удивительное дело, она умудрялась накладываться на усталость и сосуществовать с ней как бы вместе, рождая удивительную синергию, что в своём пиковом выражении приводила к полному отчуждению от реальности. В такие моменты Мир тихо ненавидел вообще всё и всех.
Но вот он здесь. И пока он спускался по лестнице, каждый его шаг отдавался эхом по всему залу, и под каждый этот шаг будто в такт, ритмичными волнами по его телу расходилось спокойствие. Боль медленно, медленно отступала.
Он подошёл вплотную к статуе и оглядел её всю. По голове вдруг побежали мурашки, тело начало становиться будто мягким, как от предвкушения сладкого сна. Он так давно не чувствовал ничего подобного, что даже немного задрожал то ли от холода, то ли от удовольствия. К горлу подкатил ком.
Мурашки продолжили бежать с головы далее по всему телу вместе с приятной усталостью. Ему как никогда захотелось лечь и отдохнуть.
Это был женский голос. Он был одновременно тихий, нежный, но между тем будто звучащий в каждом уголке зала. При этом он вещал будто откуда-то изнутри, проходя тонкой вибрацией по груди и горлу воина.
Вся окружающая реальность Мира сжалась в одну точку, но расширилась в чувствах. Он перестал видеть и перестал слышать свои руки, ноги, тело и всего себя самого. Он будто полностью исчез и растворился и, хоть и не мог больше различать цвета, всеми своими обострёнными чувствами ощущал как стал одним сплошным огромным светло-бирюзовым океаном, заполняющим всё пространство.
Ему было приятно говорить. И приятно слушать. Ему было приятно быть. Как будто всё, что было до этого момента, и не являлось существованием. Его душа была настолько спокойна, что от осознания этого факта прилила ещё одна волна тихой радости.
— Спасибо тебе за твою доброту, Воин. Я… я вижу, ты очень устал. Я могу что-нибудь сделать для тебя?
Её голос был пронизан такой добротой и заботой, какой он не слышал никогда за всю свою жизнь. Это тронуло его сердце так, что, сам не слыша своего голоса, он ответил столь несоразмерно и не свойственно себе, что даже слегка засомневался в собственном существовании:
— Нет, нет! Что ты! Нет, всё хорошо. Я чувствую себя… хорошо. Ничего… ни… ничего страшного.
Мир никогда за всю свою жизнь не заикался. Никогда не говорил так. Его речь была всегда короткая, срезающая моментально, как выстрел. Строго по делу.
— В таком случае… можно тебя, пожалуйста, кое о чём попросить?
Мир вновь начинал чувствовать своё тело и едва заметно различать предметы перед собой. Всего его будто обволакивали мягкие облака, он словно парил, но в то же время имел под собой опору.
Напротив него сидела девушка в длинном сером платье и с покрытой головой. Он не различал её лица, но знал, что это самое красивое и нежное создание, которое он видел.
— Да, конечно! Если тебе нужна какая-то помощь, то, пожалуйста, говори. Я… я могу помочь, да…
— Да нет же…чего это я. Ты, наверное, подумаешь, что я какая-то дурёха. Подумаешь про меня плохо.
— Нет, нет, что ты! Нет, я совершенно ничего плохого не подумаю. Проси, конечно.
Пространство начинало всё больше проясняться. Он увидел, что девушка сидит у подножья места, где раньше располагалась статуя богини. Мир стоял напротив.
Девушка заговорила слегка сбивчиво:
— Я знаю, моя просьба может прозвучать… странно. Возможно, двусмысленно. Я очень прошу прощения, чтобы ты не подумал ничего плохого… неприглядного. Не усмотрел, какого-то… низкого умысла. Смысл моей просьбы ровно такой, какой есть… как бы в самой этой просьбе, он прямолинейный. Хах, извини, пожалуйста, что так нелепо выражаю свои мысли. В общем… я не уверена, что продолжу… что я ещё буду. Возможно… я уже и не буду. Никогда не буду… никогда мне не быть… понимаешь? В общем… я прошу тебя… просто обними сейчас меня, пожалуйста. Не думай плохо об этой просьбе. Я ничего больше не желаю. Я не требую от тебя ничего другого сверх этого. Здесь холодно, как ты успел заметить, хах. Звучит это всё так… конечно, нелепо. Но я лишь прошу, чтобы ты обнял меня. И больше ничего.
Если бы существовала такая совокупность звуков, которые Мир точно хотел услышать, то это было бы ровно это. Ровно эта стеснительная и такая нелепо искренняя речь этой девушки. Единственное, что хотел Мир, — это просто её обнять; прижать к себе.
Он встал на колени и, попав в её объятия, ощутил прилив тепла по всему телу. Реальность вновь начала расплываться, и теперь он ощущал, будто не только плечи и шею обнимает богиня, а будто всего его, до самой последней клетки, крепко обнимают. И в объятиях этих было так много любви и принятия, что казалось, будто никогда и ни за что не заслуживал он такого отношения. По телу пробежала лёгкая тоска.
— Я… я уже приходил к тебе, — говорил Мир слегка дрожащим голосом. К глазам что-то подступало.
— Ну конечно, приходил. Я всё прекрасно помню, мой дорогой Мир. Я сразу тебя запомнила. Я сразу увидела твою доброту. Милый мой Мир.
В смутных очертаниях, как в тумане, он увидел, что лежит на коленях у огромной семиметровой богини, как младенец. Приятное тепло заполнило и расслабило его всего. Он будто непрерывно таял, и эта поза, в которой он лежал, казалась самой комфортной в его жизни.
— Ты так стараешься, Мир. Ты такой доблестный воин. Но знай, как бы тебе тяжело ни было, как бы много ужасов ни ложилось на твои плечи… ты всегда можешь прийти ко мне. Я всегда буду тебя ждать. И я всегда буду любить тебя. Всегда. Что бы ты ни сделал, через что бы ты ни прошёл, мой милый.
Где-то очень, очень далеко, совсем тонкой, едва заметной нитью, Миру начало казаться, будто это всё… так странно и не свойственно ему. Возможно, даже… это всё так…
Нить была так тонка, а та интенсивность ощущений, что захватила его, была так невероятна, что в общей льющейся полифонии чувств эта нить просто затерялась и моментально порвалась, задержавшись в итоге в его сознании лишь на полсекунды.
Слова давались ему всё труднее. Он чувствовал, как ком становится невыносимо огромным, а к глазам всё сильнее подступают слёзы.
— Я стараюсь быть… хорошим воином. Достойным человеком…
— Ну конечно, мой милый Мир! Ты стараешься, ты достойный человек! Ты лучший и самый сильный воин из всех, что…
Мир начал рыдать. Рыдать так громко, так навзрыд, как никогда не рыдал. Когда ему было тринадцать, его публично выпороли за потерю оружия почти как раба и так сильно били, так унизительно ему тогда было, но не проронил он ни единой слезинки. А теперь же он плачет, почти воет, как никогда бы не кричал даже на самой страшной пытке.
— Ну что же ты! — сказала богиня с досадой и в то же время с игривой улыбкой в голосе, медленно покачивая воина. — Ну поплачь, мой милый Мир. Плачь! Это не делает тебя слабым. Ты сильнейший воин из всех. Ты вынесешь все преграды, все испытания…
С плачем этим будто выходила вся его боль, все ужасы, что он пережил. И одновременно с этим он чувствовал такой прилив любви к этой богине, что кроме слёз своих не мог он больше уже ничего выразить.
— Ты всегда будешь для меня сильнейшим воином из всех! Никто из них не проявлял такого великодушия, как ты. Такой доброты, как ты. Ты всегда можешь положиться на…
На слове “доброты” голос стал отдаляться, и постепенно к Миру начала возвращаться телесность.
Он вновь начал ощущать мышечную боль, но уже в ослабленной форме, и стал чувствовать под собой твёрдый пол и холодный воздух.
Мир открыл глаза и понял, что лежит прямо у ног статуи богини, а глаза его мокрые от слёз. Сзади послышались шаги. Кто-то спускался прямо к нему. Воин резко вскочил и, не находя себе места, судорожно пытался принять естественную позу, но потом понял, что это бессмысленно, и просто встал прямо, ожидая, кто появится на лестнице.
Это был Витольд, правая рука полковника.
Мир постарался ответить максимально естественно. В течение пяти секунд повисло молчание. Воины смотрели друг на друга.
— Пусть так. Тебя искали. О таком надо предупреждать. Поднимайся.
Мир начал подниматься по лестнице, на пару мгновений повернувшись, чтобы окинуть взглядом подземный храм. Всё та же огромная статуя.
С каждым разом всё сильнее, — подумал он.
Этой ночью воин не спал. Даже не столько из-за волнения, сколько из-за того, что чувствовал себя чрезвычайно отдохнувшим. Каждое последующее сражение с противниками, думал он, давалось всё труднее. Они начали давать отпор, и сегодняшний бой был самым тяжёлым.
Он смотрел на звёздное ночное небо и фантазировал, а что же будет дальше. Мир поймал себя на мысли, что в своей голове вдруг назвал их «противники», а не падаль. Это слегка напугало его, и тут он понял, что чем-то заразился. И это не физическая болезнь. Это что-то духовное.
Он начал терять к ним презрение. В нём даже перестала кипеть ярость. Он будто стал сдержаннее, и это совершенно на него не похоже. Он переставал их ненавидеть. Воин потряс головой и выкинул эту мысль из головы. «Заразился»… хах… а «заразился» ли?
Завтра будет другой день. Возможно, завтра всё пройдёт. А это был просто небольшой инцидент. Странное помутнение разума. Ведь это мне решать, как ко всему этому относиться?
А возможно… это поменяло меня навсегда, — подумал он. На всю оставшуюся жизнь. И это точно был не сон. Сны никогда не бывают такими. Это была та космическая сила, при прикосновении с которой запускается процесс необратимых изменений. Тебя прошлого стирает всего и без остатка, и ты никогда больше не забудешь пережитого. Сказать ли товарищам, как на самом деле опасен этот, на первый взгляд, невинный храм?
Ай… может быть по-разному, — подумал Мир, перевернувшись на бок. Так это или не так, что ж… подумаю-ка я об этом завтра. Да, наверное, утром я отвечу себе на этот вопрос.
Мир начал засыпать, и, возможно, завтра ему действительно станет ясно всё. Он поймёт всё о себе и поймёт всё о других. Однако одну мысль он для себя уяснил точно.
Эта падаль, эти… люди не так очевидно слабы, как кажутся. Это не простые люди. Далеко непростые. И богиня, которой они поклоняются… нет. Она совсем не слаба.
И мощь её столь безгранично велика и абсолютно разрушительна, что при желании она может уничтожить всех нас. Без остатка.