Вуди Аллен: Стендап-монологи
Личная жизнь
Это мой третий вечер здесь, меня не было тут месяцев восемь, с прошлого раза, и с тех пор в моей личной жизни произошло столько всего значительного, что я подумал, мы могли бы сегодня это всё обсудить и дать оценку.
Я переехал, начну с самого начала. Раньше я жил в Манхэттене, в аптауне Ист, в коричневом каменном доме, но меня там постоянно грабили, нападали и… садистски избивали по лицу и шее. Так что я переехал в консьерж-дом на Парк-авеню, богатый, безопасный, дорогой, шикарный. И я прожил там две недели, и на меня напал мой же консьерж.
Не знаю, что ещё случилось… А, вот. С прошлого раза я стал корпорацией. В прошлом году у меня были проблемы с подоходным налогом. Я, знаете ли, попытался списать своего аналитика как бизнес-расход. Правительство заявило, что это развлечение. В итоге мы сошлись на том, чтобы записать это как религиозное пожертвование. В этом году я основал корпорацию. Я — президент, моя мама — вице-президент, мой отец — секретарь, а бабушка — казначей. Мой дядя входит в совет директоров. И вот они собрались на первой же неделе и попытались меня выжить. Я создал блок власти с дядей, и мы упекли бабушку за решётку.
Я сам учился в NYU [Нью-Йоркском университете], тоже специализировался на философии. Я проходил все эти абстрактные философские курсы в колледже: «Истина и красота», «Продвинутая истина и красота», «Средний уровень истины», «Введение в Бога», «Смерть 101». Меня выгнали из NYU на первом курсе — я сжульничал на экзамене по метафизике: я заглянул в душу парня, сидевшего рядом со мной. Меня выгнали, и моя мама, женщина очень чувствительная, когда меня выгнали из колледжа, заперлась в ванной и приняла смертельную дозу костей для маджонга.
Я был в анализе, вам стоит это обо мне знать. Я был в групповом анализе, когда был помоложе, потому что на личный не хватало… Я был капитаном латентно-параноидальной бейсбольной команды. Мы по воскресеньям играли против всех невротиков. Обкусанные ногти против зассыха. И если вы никогда не видели, как невротики играют в софтбол, это очень смешно. Я, бывало, украдываю вторую базу, а потом чувствую вину и возвращаюсь.
Ещё у меня есть кузен, которого мои родители любили больше, чем меня, что меня просто уничтожало. У меня есть кузен, который отучился четыре года в колледже и стал продавцом паевых фондов. И он женился на очень худой девушке из нашего района, которой гольф-профессионал делал пластику носа… (звук удара) Ударил и просто… загнул клюшкой ей прямо над головой. И они переехали в пригород, и у них есть все возможные статусные символы: собственный дом, универсал, страховка от пожара, страхование жизни, паевые фонды, а у его жены есть даже страховка от оргазма, что ли. Если муж не удовлетворяет её сексуально, компания «Мьючуал оф Омаха» [американская страховая компания] должна платить ей каждый месяц.
Не знаю, что ещё вам рассказать… Я был писателем и актёром. Телевизионным писателем и… э-э-э… нет, актёром я не был, я ходил на курсы актёрского мастерства. Мы ставили пьесу Падди Чаефски «Гидеон», и я играл там роль Бога. Кастинг был по типажу. Это был метод Станиславского, так что за две недели до премьеры я начал вживаться в роль за кулисами. Я реально вошёл в образ, я был великолепен. Надел синий костюм, разъезжал на такси по всему Нью-Йорку. Давал большие чаевые — потому что Он бы так делал. Я поругался с одним типом и простил его. Это правда. Один парень задел мой бампер, и я изрёк ему… я сказал: «Плодитесь и размножайтесь». Но не теми словами.
Бруклин
Э-э-э, слушайте, я тут уже некоторое время, и не знаю, многие ли заметили, но у меня нет того, что называют «стандартный театральный загар». Я рыжий, с белой кожей, и когда я еду на пляж, я не загораю, я получаю солнечный удар. Я раньше никогда не ходил на пляж, потому что я из Бруклина, а у нас был только Кони-Айленд, ужасный пляж, хотя во время войны ходили слухи, что вражеские подлодки, немецкие, заходили в зону для купания на Кони-Айленде, и они были уничтожены загрязнением.
И единственный раз, когда я купался, был, полагаю, с миссис Аллен, моей женой, ужасной миссис Аллен. В медовый месяц я был великолепен, вы бы мной восхищались. Я был на водных лыжах, по пояс голый, рассекал по гребню волны, волосы за спиной, мышцы намаслены. Это было действительно… я держался одной рукой, катаясь на лыжах, очень круто. Моя жена была в лодке впереди меня, судорожно гребя. Я очень сильно обгорел. Вообще, я вспомнил, когда я был ребёнком, я стеснялся своей рыжины, потому что жил в суровом районе. Я жил в полуподвальной квартирке без лифта, э-э, ниже уровня улицы, типа дворницкой. Дворник, у которого была эта квартира во время депрессии, имел немного акций. Рынок рухнул, и он был разорён. Он попытался покончить с собой, выпрыгнув из окна *НАУЛИЦУ*.
Я был чувствительным ребёнком, поэтом. В моём классе были крутые ребята, был там один, Флойд. Флойд сидел в классе на ряду для отстающих, знаете. С овощными мозгами. Я подружился с ним years later, когда мы повзрослели, я вытащил занозу из его лапы. Однажды, когда я ребёнком шёл на урок скрипки, я прохожу мимо бильярдной, а там Флойд со всеми своими друзьями, знаете, они сдирают колпаки с колёс в Бруклине — с машин на ходу, что само по себе… поразительно. Я прохожу мимо, а он кричит мне: «Эй, Рыжий!». Я был дерзким пацаном. Поставил скрипку. Подхожу к нему. Говорю: «Меня зовут не Рыжий. Если я тебе нужен, зови меня по настоящему имени: Мастер Хейвуд Аллен». Я провёл ту зиму в инвалидном кресле. Команда врачей трудилась, чтобы извлечь скрипку. Хорошо, что это был не виолончель.
Армия
Я не боец. У меня, э-э, плохие рефлексы, и я не могу драться. Меня однажды переехала машина со спущенным колесом, которую толкали двое парней. И я не служил в армии, если вам интересно. Я был в кинологическом корпусе. Странная история: когда я был молод, я хотел собаку, а денег у нас не было, мы были очень… мой отец в то время был кэдди на поле для мини-гольфа в Бруклине, понимаете. Я не мог завести собаку, потому что это было дорого. И вот в моём районе, в Флэтбуше, наконец открыли зоомагазин для бракованных животных. Там продавали повреждённых питомцев со скидкой, понимаете? Можно было купить, например, кривую кошечку, если хотелось, или прямого верблюда. Я взял собаку, которая заикалась. Когда кошки её донимали, она говорила: «Г-г-г-гав-гав». И вся краснела, понимаете. Мы хотели отдать её в армию, но бумаги перепутали, и взяли вместо неё меня. Я две недели был в кинологическом корпусе. Наше подразделение состояло из меня и одиннадцати собак. Меня научили ходить по команде «рядом». Сержантом была маленькая мексиканская голая собачка. Я не был в регулярной армии. Призывная комиссия поставила мне категорию «4P» [негоден по состоянию здоровья]. Мы пошли на войну, а я — заложник.
Домашние животные
Когда я был маленьким, я отчаянно хотел собаку, а денег у нас не было. Я был совсем мелкий, и родители не могли купить мне собаку, потому что у нас просто не было денег. Поэтому вместо собаки они купили мне — а сказали, что это собака — они купили мне муравья. А я был глупым ребёнком и не знал разницы. Думал, это и правда собака. Я назвал его Пятнышко. Дрессировал его, знаете ли. Однажды поздно возвращаюсь домой, Шелдон Финкельштейн пытается надо мной поиздеваться. Со мной был Пятнышко. Я говорю: «Фас!», а Шелдон наступает на мою собаку.
Мой дедушка
Хочу продемонстрировать эти часы, я их всё время демонстрирую. Это мой антикварный карманный хронометр, он заставляет меня выглядеть по-британски, а мне это нужно для анализа. Это шикарные золотые карманные часы, и я ими горжусь. Мой дедушка на смертном одре продал мне эти часы. Мой дед был очень незначительным человеком. На его похоронах его катафалк ехал за всеми остальными машинами. Это были хорошие похороны, вам бы понравилось, это были похороны с кейтерингом. Всё проходило в большом зале с аккордеонистами, а на фуршетном столе из картофельного салата была выложена реплика усопшего.
Мой брак
Я хотел бы обсудить мой брак, потому что это важно. Мой брак, или, как его называли, «Инцидент с подковой» [отсылка к вестерну]. У меня был тяжёлый брак. Ну, моя жена была незрелой женщиной, и, э-э… это всё, что я могу сказать, она… Скажите, разве это не незрелость: я дома, в ванной, принимаю ванну, а моя жена запросто может зайти, когда ей вздумается, и потопить мои кораблики. В нашем разводе была частично и моя вина, у меня было паршивое к ней отношение. В первый год брака у меня было плохое отн… в общем, плохое отношение к ней, наверное. Я всё время стремился поставить свою жену *ПОД* пьедестал.
Мы постоянно ссорились и ругались, и в итоге мы решили: либо мы едем отдохнуть на Бермуды, либо разводимся — одно из двух. Мы очень зрело это обсудили и решили развестись, потому что почувствовали, что у нас ограниченная сумма денег, которую можно потратить. Отпуск на Бермудах закончится через две недели, а развод — это то, что у тебя есть всегда. И я уже представил себя снова свободным, живущим в Гринвич-Виллидж, знаете, в холостяцкой квартире с камином на дровах и косматым ковром. И на стенах — одна из тех великих картин Пикассо кисти Ван Гога. И просто великолепная тусовка… Стюардессы, беснующиеся в квартире. И я очень возбудился, вбежал к жене — она была в соседней комнате, слушала в это время по радио «Конэлрад» [систему оповещения]. Я сразу ей всё выложил, подошёл прямо к делу, сказал: «Квазимодо, я хочу развод».
А она говорит: «Отлично, давай разводиться». Но оказывается, в штате Нью-Йорк есть странный закон: ты не можешь развестись, если не докажешь супружескую измену. И это странно, потому что десять заповедей говорят: «Не прелюбодействуй», а штат Нью-Йорк говорит, что ты *ДОЛЖЕН*. В общем, в итоге вышло так, что супружескую измену за меня совершила моя жена. Она всегда была более склонна к механике, чем я.
Пуля в нагрудном кармане
Много лет назад моя мать дала мне пулю… пулю, и я положил её в нагрудный карман. Два года спустя я шёл по улице, и какой-то взбешённый евангелист швырнул из окна гостиницы Библию Гидеона, которая попала мне в грудь. Библия прошла бы мне навылет сердце, если бы не та пуля.
NYU [Нью-Йоркский университет]
Я когда-то давно учился в Нью-Йоркском университете, это в Гринвич-Виллидже, там я начинал. И я был, э-э, влюблён на первом курсе, но я не женился на той первой девушке, в которую влюбился, потому что тогда возник чудовищный религиозный конфликт. Она была атеисткой, а я — агностиком, понимаете. Мы не могли решить, в какой именно религии *НЕ* следует воспитывать детей. И я болтался без дела долгое время, потом встретил свою жену и женился на ней против воли родителей. Мы поженились на Лонг-Айленде, в Нью-Йорке, нас венчал реформистский раввин с Лонг-Айленда, очень реформистский раввин — нацист.
Это была очень милая церемония, правда, хорошая. И сразу после свадьбы моя жена начала странно меняться. Она училась в Хантер-колледже, попала там на философский факультет и начала одеваться во всё чёрное, без макияжа, в лосины. И однажды она проколола себе уши пробойником кондуктора. И она постоянно втягивала меня в глубокие философские диспуты, а потом доказывала, что меня не существует… Выводило из себя. И в итоге мне пришлось её отпустить, так вышло. И мне пришлось рассказать об этом родителям. А мои родители — то, что раньше называли «старой закалки». Мои родители из Бруклина, а это сердце старого света. Они очень устойчивые, приземлённые люди, которые, э-э, не одобряют развод. Их, их… их жизненные ценности — это Бог и ковровое покрытие.
Я пришёл домой в воскресенье, это было давно, отец смотрит телевизор в воскресенье вечером, смотрит «Шоу Эда Салливана», смотрит выступление клуба весёлых и находчивых Индианского дома для криминально помешанных на шоу Эда Салливана. А мама сидит в углу и вяжет курицу, понимаете. И я сказал, что мне нужно развестись. Мама отложила вязание, встала, подошла к печи, открыла дверцу и залезла внутрь. Перенесла это достаточно плохо, я почувствовал.
История любви
Сейчас расскажу историю любви, ведь у вас уже есть обо мне справочный материал. Э-э, это случилось до того, как я женился, давным-давно, в Манхэттене, я был в Манхэттене. Я был в Сити-центре, это было целую вечность назад, смотрел балет в Сити-центре. Я вообще не фанат балета, но они танцевали «Умирающего лебедя», и ходил слух, что какие-то букмекеры приехали в город из северной части штата Нью-Йорк и подстроили балет. Видимо, много денег поставили на то, что лебедь выживет. И я смотрю в ложу и вижу девушку. А моё слабое место — женщины, э-э, так что я всегда думаю, что однажды они устроят мне день рождения, выкатят огромный праздничный торт, и оттуда выпрыгнет гигантская голая женщина, причинит мне боль и запрыгнет обратно в торт.
Так вот, я подкатываю к этой девушке. Я был очень болтлив, а она была блестящей девушкой, из Беннингтона, училась в Беннингтоне на медбрата по четырёхгодичной программе, работала над курсовой о растущей гетеросексуальности среди гомосексуалов. Однако девушка была тусовщицей, я должен… Девушку вырастили в Дэриене, Коннектикут, и когда она была младше, у неё был брати лет шести, восьми… его родители отправили ребёнка в военное училище. И пока он там был, он украл варенье или что-то в этом роде, его поймали, а там хотели сделать всё по правилам, ведь это было военное училище, так что они устроили ему там военный трибунал. Ребёнка признали виновным. Его расстреляли. Его родителям вернули половину платы за обучение.
Тем временем я бесчинствовал с его сестрой. Его сестра была потрясающей, великолепной, шикарной блондинкой, и у неё на внутренней поверхности бедра было вытатуировано «Бёрд жив» [слэнговая фраза, означающая, что джазовый музыкант жив в памяти людей], что, к сожалению, мне так и не довелось увидеть в наших отношениях, но если бы это было напечатано шрифтом Брайля, у нас с ней бы всё сложилось великолепно. Мы часто приходили к ней в квартиру поздно ночью, и все её битники сидели там, скрестив ноги друг на друге, и пытались сделать опиум из маков, которые раздают ветераны на улицах. Она включала свою стереосистему за двенадцать с половиной долларов, знаете, с иглой из тикового дерева, и ставила пластинки Марселя Марсо [знаменитый мим, чьи выступления были безмолвны], знаете, просто…
Она раздавила меня, я… Каждый раз, когда я рассказываю эту историю, я вспоминаю… Я был, как бы это сказать, не интеллектуалом по сравнению с ней… она была… Меня выгнали из колледжа, и когда меня выгнали, я устроился на работу на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке. Настоящее, матёрое рекламное агентство на Мэдисон-авеню хотело, чтобы к ним пришёл человек, будут платить ему девяносто пять долларов в неделю, чтобы он сидел в их офисе и *ВЫГЛЯДЕЛ* евреем. Они хотели доказать внешнему миру, что нанимают представителей меньшинств, понимаете. Так что наняли меня. Я был выставочным евреем в агентстве. Я отчаянно пытался выглядеть евреем, знаете. Я всё время читал свои служебные записки справа налево. В итоге меня уволили, потому что я брал слишком много еврейских праздников.
Полиция
У меня никогда в жизни не было проблем с копами. У меня были проблемы с копами, это не… нет, на самом деле у меня не было проблем с копами. Однажды я сидел дома, и вокруг дома остановилось много машин. Они направили на дом прожекторы, и я услышал голос из громкоговорителя: «Ваш дом окружён. Это Нью-Йоркская публичная библиотека». Они хотели, чтобы им вернули их книги, понимаете, а маленькая библиотекарша перекидывала через дом гранаты. Я вышел с поднятыми руками, знаете, пиная перед собой книгу. Они отвезли меня в главное здание на Пятой авеню в Нью-Йорке и отобрали у меня очки на год.
И я подумал, когда я жил в своей квартире в коричневом каменном доме в Нью-Йорке, нас постоянно обкрадывали. Это была такая особенность района, знаете. Ребята вламывались и воровали, и мою квартиру обокрали раз четыре за два года. Это реально стало проблемой, и я не знал, что делать. Так что в итоге я наклеил на свою дверь маленькую сине-белую наклейку с надписью «Мы сдаёмся» [отсылка к благотворительным наклейкам «Мы дали»]. Подумал, что это блестяще всё закончит, но нет. Потому что одного человека в моём доме, мистера Руссо, как-то поздно остановили в холле два очень больших парня с бутылкой и палкой. И они требовали все его деньги, а Руссо, как придурок, попытался расписаться в получении для налоговых целей, ну или что он там делал. Они нанесли ему сокрушительный удар по лобной доле, знаете, прямо по голове, и он рухнул в холле в позе эмбриона. И лежал там, пока не истёк срок его аренды. С тех пор он никогда не был прежним. Он теперь много улыбается. Время от времени смеётся невпопад. Он не так восприимчив, как средний пень, понимаете.
Все в доме запаниковали, сказали, что я маленький и что мне нужно подкачаться, чтобы в случае чего я мог себя защитить. So я пошёл к Вику Тэннингу, это было давно. Я ходил три недели, я тягал, я гнул, я приседал. Со мной вообще ничего не произошло, ничего не выросло и всё такое. И я подумал, что это смешно, почему бы просто не забыть об этом и не отдать Вику Тэннингу наличные. И я спросил его, не будет ли он провожать меня по вечерам домой.
Однако в моём доме есть парнишка, немного странный, по имени Леон, и Леон ходит на уроки карате. Леон всегда ходит с рукой, согнутой под прямым углом, вот так. И все сказали, что мне стоит научиться дзюдо, потому что я буду зверем. Но дзюдо для меня всегда было таким делом: чем больше твой противник, тем сильнее он тебя изобьёт. А потом мои хорошие друзья сказали мне, что в конце журнала Esquire можно заказать по почте авторучку, которая стреляет слезоточивым газом. Это настоящая авторучка, и она испускает газовое облако. Really great ручка, семь с половиной долларов. Я заказал. Она пришла по почте две недели спустя в простой коричневой обёртке. Я откручиваю её, вставляю картриджи со слезоточивым газом (щёлк), закрепляю её в нагрудном кармане (click), выхожу. Это было давно, мои друзья устроили тогда внезапную аутопсию [игра слов: surprise party → surprise autopsy], и я приглашён на вечер.
Я возвращаюсь домой один, два часа ночи, темнота хоть глаз выколи, я совсем один. И в моём холле стоит… неандерталец, с надбровными дугами, знаете, и волосатыми костяшками, вот так. Кажется, тем утром он только научился ходить прямо. Пришёл прямо к моему дому в поисках секрета огня. Примат в холле в два часа ночи. Дышащий ртом смотрит на меня вот так (тяжело дышит). Я достал свои часы и поводил ими перед ним, потому что их иногда обездвиживают блестящие предметы. Он их съел. Я попытался произвести на него впечатление, отступил, вытащил свою ручку со слезоточивым газом и нажал на спуск. По моей рубашке потекла чернила. Я мысленно отметил позвонить в Esquire и сказать им, потому что я стою в холле в два часа ночи, понимаете, с продуктом неблагополучной семьи. У меня в руке авторучка, я попытался что-то на нём написать. Он бросился на меня и начал отбивать чечётку на моей гортани. Так что очень быстро я прибег к старой уловке индейцев навахо: закричал и стал умолять.
Со мной происходит удивительное количество, э-э, физических столкновений для человека моего роста. Примерно тринадцать недель назад мне начистили обувь против моей воли. Огромный чистильщик обуви сказал мне: «Я чищу ваши ботинки». — «Да, это так», — сказал я. Должен добавить, он сделал отличную чистку, но ботинки-то были замшевые.
На Юге
Я однажды был на Юге, и меня пригласили на костюмированную вечеринку. Я редко хожу на такие, я ходил на одну, когда был моложе. Я пошёл в своих подштанниках, а у меня варикозные вены. Я был дорожной картой. И я подумал, какого чёрта, Хэллоуин, я пойду как привидение. Я снимаю с кровати простыню, накидываю на голову и иду на вечеринку. И вы должны представить картину: я иду по улице в глухом южном городке, с белой простынёй на голове. Подъезжает машина, и трое парней в белых простынях говорят: «Залезай». Я думаю, это парни едут на вечеринку, тоже привидениями. Я сажусь в машину, вижу, что мы едем не на вечеринку, и говорю им. Они говорят: «Ну, нам нужно заехать за Великим Драконом». И тут до меня доходит: Юг, белые простыни, Великий Дракон… Я сложил два и два. Подумал, что есть парень, который едет на вечеринку одетый драконом.
Внезапно в машину садится большой парень, и я сижу там между четырьмя клановцами, четырьмя большерукими мужиками, дверь заперта, я окаменел от страха. Я отчаянно пытаюсь сойти за своего, знаете, я говорю «вы все» и «гриц» [крупа, популярная на Юге], must have сказал «гриц» раз пятьдесят. Они задают мне вопрос, а я говорю: «О, гриц, гриц». А рядом со мной сидит лидер кла… видно, что он лидер, потому что на нём простыня с резинкой. Они привозят меня на пустое поле, и я себя раскрыл, потому что они попросили пожертвования, и все там давали наличные. Когда очередь дошла до меня, я сказал: «Я жертвую пятьдесят долларов». Они сразу всё поняли. Сорвали с меня капюшон, накинули на шею верёвку и решили меня повесить.
И внезапно вся моя жизнь пронеслась перед моими глазами. Я снова увидел себя ребёнком в Канзасе, идущим в школу, купающимся в запруде, рыбачащим, жарящим сковородку сома, идущим в универсальный магазин, покупающим ситца для Эмми-Лу. И я понимаю, что это не моя жизнь. Меня сейчас повесят, а перед глазами проходит чужая жизнь. И я обратился к ним, и я был очень красноречив, я сказал: «Ребята, эта страна не выживет, если мы не будем любить друг друга, независимо от расы, вероисповедания или цвета кожи». И они были так тронуты моими словами, что не только сняли меня с верёвки и отпустили, но и той же ночью я продал им израильских облигаций на две тысячи долларов.
В заключение
Подводя итог, мне бы хотелось оставить вам какой-нибудь утвердительный посыл. У меня его нет. Может, возьмёте два отрицательных? Моя мама часто говорила мне, когда я был моложе: «Если незнакомый мужчина подойдёт к тебе и предложит конфетку, и захочет, чтобы ты залез с ним в салон его машины… иди» [в оригинале: «go» — алогизм, нарушающий ожидание «don’t go»].
Реклама водки
Позвольте мне начать с самого начала. Я снялся в рекламе водки — это первое важное событие. Крупная водочная компания хотела сделать имиджевую рекламу, и изначально они хотели заполучить Ноэля Кауарда. Он был недоступен, он приобрёл права на «Мою прекрасную леди» и убирал оттуда музыку и тексты песен, чтобы превратить её обратно в «Пигмалиона». Они пытались заполучить Лоуренса Оливье и Хауди [Дуди?] — в итоге они заполучили меня. Я расскажу, как они узнали моё имя: оно было в списке в кармане Эйхмана, когда его схватили. А я сижу дома, смотрю телевизор. Смотрю специальную версию «Питера Пэна» по телевизору с Кейт Смит в главной роли, и у них проблемы с её полётом, потому что цепи постоянно рвутся. И звонит телефон, и голос на том конце провода говорит: «Как бы вы отнеслись к тому, чтобы стать водочным лицом этого года?» А я говорю: «Нет. Я художник, я не снимаюсь в рекламе. Я не потворствую низменным вкусам. Я не пью водку, а если бы пил, то не вашу». Он сказал: «Жаль. Это стоит пятьдесят тысяч долларов». А я сказал: «Минуточку. Я позову к телефону мистера Аллена».
И я оказался в этическом кризисе. Должен ли я рекламировать продукт, которым на самом деле не пользуюсь? Это проблема, потому что я не пью, моё тело не переносит… э-э… алкоголь, правда. Я выпил два мартини в канун Нового года и попытался угнать лифт и улететь на нём на Кубу. Раньше, всякий раз, когда у меня возникала какая-либо… э-э… эмоциональная проблема, я постоянно консультировался со своим аналитиком. Это общеизвестно, я годами был в анализе из-за травматичного детства. Помните, меня кормили грудью из накладок. Это меня эмоционально покалечило. Я долгое время был в строгом фрейдистском анализе. Мой аналитик умер два года назад, а я так и не realized, и теперь, когда у меня возникают какие-либо проблемы, я консультируюсь со своим духовным наставником, которым в моём случае является мой раввин. Я позвонил ему, изложил предложение, а он сказал: «Не делай этого, потому что рекламировать продукт, которым ты не пользуешься, только ради денег, — незаконно и аморально». И я сказал: «Окей», — и отказался от рекламы. И я должен сказать, что на тот момент это потребовало большой смелости, потому что мне были нужны деньги. Я был писателем, мне нужна была свобода, творчество. Я работал над нефантазийной версией доклада комиссии Уоррена.
Я только что отказался от рекламы, а месяц спустя листаю журнал Life и вижу фотографию Моник ван Ворен в узком бикини, она на пляже на Ямайке, а рядом с ней, с прохладной водкой в руке, — мой раввин. So я звоню ему, понимаете, а он ставит меня на удержание. Оказалось, что он хотел попасть в шоу-бизнес — он как-то читал ночную молитву на телевидении. Он был на двадцать третьей песне и попытался импровизировать, попытался назвать десять заповедей, не смог быстро их вспомнить и вместо этого назвал семь гномов. Теперь у него в колледже дискотека с раввинами topless, понимаете, без кип.
Вегас
В дополнение к рекламе водки я впервые играл в Лас-Вегасе. Видите ли, я не игрок, вам стоит это обо мне знать. Я однажды в жизни ходил на ипподром и поставил на лошадь по кличке Боевое Орудие, и когда все лошади вышли, моя оказалась единственной лошадью в заезде с дополнительными колёсиками. Вы должны мне поверить, когда я говорю, что во мне есть что-то соблазнительное, когда я играю в кости. И вот я за столом для игры в кости, я… играю. Ко мне подходит очень соблазнительная женщина и начинает… меня оценивать… и я веду её наверх в свой номер. Закрываю дверь. Снимаю очки. Не проявляю к ней никакой пощады. Я расстёгиваю свою рубашку, и она расстёгивает свою рубашку. Я улыбаюсь. Она улыбается. Я снимаю свою рубашку, и она снимает свою рубашку. Я подмигиваю. Она подмигивает. Я снимаю свои брюки. Она снимает свои брюки. И я понимаю, что смотрю в зеркало.
Второй брак
Что, я думаю, подводит меня к главному… заключению, а именно к тому, что я женился — это самое важное, что случилось со мной за последнее… Я женился во второй раз, кстати. Я должен был понять, что с моей первой женой что-то не так, когда привёл её знакомиться с родителями, а они её *ОДОБРИЛИ* — моя собака умерла, вот что произошло. Мне теперь нужно быть осторожным с тем, что я о ней говорю публично, потому что она подаёт на меня в суд. Не знаю, читали ли вы об этом в газетах, но на меня подают в суд, потому что я сделал гадкое замечание о ней… о ней. Ей это не понравилось. Она живёт в верхнем Вест-Сайде Манхэттена, и однажды поздно ночью она возвращалась домой, и её «нарушили» [«violated» — намёк на изнасилование]. Так это было написано в нью-йоркских газетах: «Её нарушили». И меня попросили это прокомментировать, и я сказал: «Зная мою бывшую жену, это, вероятно, было не движущееся нарушение» [игра слов: «moving violation» — нарушение ПДД].
Позвольте рассказать, как я встретил свою вторую жену, это было действительно… романтично. Я прочитал статью в журнале Life о том, что в колледжах по всей стране происходит сексуальная революция, и я снова записался в Нью-Йоркский университет, чтобы проверить, потому что я учился там много лет назад. Я был специалистом по истории гигиены в NYU, и меня выгнали из колледжа, а когда выгнали, я устроился на работу. У моего отца был бакалейный магазин на Флэтбуш-авеню в Бруклине, и он нанял меня работать на себя. Я был разносчиком у своего отца, это была моя первая работа, и я объединил рабочих в профсоюз, мы устроили забастовку и разорили его. Он до сих пор это вспоминает с обидой.
Итак, когда я вернулся в школу, внезапно все захотели меня с кем-то свести. А у меня очень плохая история со свиданиями вслепую. Вы не должны меня неправильно понять — поверьте, секс это прекрасное дело между двумя людьми. А между пятерыми — фантастическое. Я из-за этого долго был в депрессии. Я собирался покончить с собой, но, как я сказал, я был в строгом фрейдистском анализе, а если ты убиваешь себя, с тебя берут плату за пропущенные сеансы. So я принимаю это свидание. Первое свидание вслепую за много лет. Я поднимаюсь на четвёртый этаж в доме без лифта, стучу в дверь, и дверь открывает девушка, и она абсолютно красивая, просто потрясающая, длинные светлые волосы, короткая юбка, сапоги и безрукавка, и она вся в неё впихнута. Когда я вижу, как она красиво выглядит, я хочу… плакать, писать стихи, наброситься на неё. Я очень чувствительный. Она спросила меня, чем я хочу заняться, а я не тусовщик. Моё представление о бурном вечере — это сходить к угловому автомату с едой и смотреть, как крутятся цыплята.
Я веду её на вечеринку на Макдугал-стрит в Гринвич-Виллидже. Мы заходим в прокуренную комнату, а я не употребляю — вам тоже стоит это обо мне знать — никаких расширяющих сознание материалов. Моё тело этого не переносит. Я однажды затянулся не той сигаретой на братской вечеринке, и меня пришлось спасать копам. Я сломал два зуба, пытаясь сделать засос Статуе Свободы. Вечеринка начинает перемещаться вниз, на улицу, все играют на бонго и гитарах, и ко мне подъезжает коп на лошади, обнимает меня за плечо и говорит: «Ты один из тех, кто жжёт приписные?» А я говорю: «Нет. Я никогда не регистрировался, у меня нет приписного». Тут маленькая девочка даёт, похоже, кусочек сахара лошади полицейского. Эта лошадь потом объявилась на сидячей забастовке в Джорджии. Тут я решаю действовать. Я забираю свою девушку и впихиваю её в свой «Хёрц». У меня машина напрокат, с фиксированной ставкой 12 центов за милю, и в попытке сократить плату за пробег я везде сдаю задним ходом. So я сдаю задним ходом через мост Джорджа Вашингтона.
Было два часа ночи, я привожу свою девушку обратно к её аппарту, и мы остаёмся одни, и у нас всё идёт довольно хорошо. Мне нужно объяснить это очень деликатно, потому что это очень… интимно. Поскольку я… чрезмерно… страстный… мужчина. Вспыльчивый. Чувственный. В общем, жеребец. Когда занимаюсь любовью… когда занимаюсь любовью… в попытке… продлить… момент экстаза… я думаю о бейсболистах. Вот, теперь вы знаете. Мы с ней яростно занимаемся любовью, ей нравится, я думаю, мне лучше начать быстро думать о бейсболистах. So я представляю: один аут, девятый иннинг, «Джайентс» на бите. Мэйс отбивает сингл в правый field, он занимает вторую базу на wild pitch. А она впивается ногтями мне в шею. Я решаю выставить на замену Маккови. Ало вылетает. Холлер отбивает сингл, Мэйс остаётся на третьей. Теперь у меня ситуация: первая и третья базы заняты. Два аута, «Джайентс» проигрывают на один раун. Я не знаю, сделать сквиз или украсть базу. А она уже десять минут как в душе. Это слишком… я не могу больше рассказывать, это слишком личное. «Джайентс» выиграли.
И я, кстати, женился на той девушке, и у нас была очень хорошая свадьба, если не считать моего отца, который присел и пустился в пляс, в один из тех русских танцев, понимаете, и порвал мышцу на ноге и застыл в этой позе. So он шёл по проходу вот так.
Великий Ренадо
Послушайте. Я как-то ночью смотрел «Шоу Эда Салливана», и у Салливана был гипнотизёр по имени Великий Ренадо. И Ренадо вызвал четырёх парней из зала, загипнотизировал их и сказал им: «Вы думаете, что вы пожарная машина». А я дома смотрю, мне становится дремотно, и я засыпаю. Я просыпаюсь час спустя, выключаю телевизор, и вдруг меня охватывает неконтролируемое желание надеть моё красное фланелевое нижнее бельё. Что я и делаю, и смотрю на себя в зеркало. Внезапно звонит телефон, я выскакиваю из парадной и начинаю быстро бежать по Пятой авеню, издавая звук сирены. На Четырнадцатой улице я столкнулся с парнем на перекрёстке, который тоже был в красном фланелевом белье. Мы решили работать как одна машина. Мы бежим в сторону Виллиджа. Внезапно двое парней в красном фланелевом белье пробегают мимо нас вверх по улице. Мы подумали, что они, наверное, знают, где пожар. Мы развернулись и последовали за ними. На Восемьдесят шестой улице нас останавливает коп, потому что четыре парня в красном фланелевом белье бегут по улице. Он сказал: «Вы отправляетесь в участок, садитесь в машину». Я начинаю истерически хихикать, потому что этот придурок пытается запихнуть пожарную машину в паршивенький «Шевроле». А в участке уже сотни парней в красном фланелевом белье.
Механические предметы
Эти… Я должен просто добавить, в скобках, что эти истории — правда. Со мной на самом деле происходили эти вещи. Я их не выдумываю. Моя жизнь — это череда… э-э… этих кризисов, которые… которые э-э… Я как-то ночью вернулся домой, несколько месяцев назад, подошёл к шкафу в спальне, а мой пиджак съела моль. Она лежала на полу, тошнит, понимаете. Пиджак был в жёлто-зелёную полоску. Маленькая жирная моль лежит, стонет, изо рта торчит кусок рукава. Я дал ей два простых коричневых носка. Сказал: «Съешь один сейчас, а другой через полчаса».
Кто-то спросил меня, не расскажу ли я эту… историю. Давным-давно… Странная история. Это было в Лос-Анджелесе, я был на вечеринке у одного очень крупного голливудского продюсера, а в то время он хотел снять роскошную широкоэкранную музыкальную комедию по Десятичной системе Дьюи [система библиотечной классификации]. И они хотели, чтобы я над этим работал. Я прихожу в здание продюсера в центре Лос-Анджелеса, захожу в его лифт, а в лифте нет людей, нет кнопок на стене или чего-либо. И я слышу голос: «Будьте любезны, назовите ваш этаж». Я оглядываюсь — я один. Я паникую, читаю на стене, что это новый лифт, он работает на звуковом принципе, всё на звуке. Всё, что мне нужно сделать, — это сказать, на какой этаж я хочу попасть, и он меня туда доставит. Так что я говорю: «Третий, пожалуйста». Двери закрываются, и лифт начинает подниматься на третий. И по пути наверх я начинаю чувствовать себя очень неловко, потому что я говорю, я думаю, с лёгким нью-йоркским акцентом, а лифт говорил весьма хорошо. Я выхожу из него, иду по коридору, оглядываюсь, и мне показалось, что лифт сделал какое-то замечание. Я быстро поворачиваюсь, а двери закрываются, и лифт едет вниз. И я… не хотел тогда связываться с… лифтом в Голливуде, но — это странная часть истории, а предыдущая была нормальной — у меня никогда в жизни не было хороших отношений с механическими предметами любого рода. Со всем, с чем я не могу поговорить, поцеловать или приласкать, у меня возникают проблемы. У меня есть часы, которые почему-то идут против часовой стрелки. Мой тостер выплёвывает мой тост и трясёт его, поджаривает. Я ненавижу свой душ. Я принимаю душ, а кто-то в Америке пользуется своей водой. Всё, мне конец, я выскакиваю из ванны ошпаренный. У меня есть магнитофон, за который я заплатил сто пятьдесят долларов, и когда я в него говорю, он говорит: «Я знаю, я знаю».
Около трёх лет назад я больше не мог этого выносить. Я был дома однажды ночью. Я созвал собрание своих вещей. Я собрал всё, чем владел, в гостиной. Мой тостер, мои часы, мой блендер. Они никогда раньше не были в гостиной. И я поговорил с ними. Я начал с шутки. А потом сказал: «Я знаю, что происходит, и прекратите это!» У меня есть лампа для загара, но когда я сижу под ней, на меня идёт дождь. И я поговорил с каждым прибором, я был очень красноречив. Потом я расставил их обратно и почувствовал себя хорошо. Два дня спустя я смотрю свой портативный телевизор, и он начинает подпрыгивать вверх-вниз. Я подхожу к нему. Я всегда разговариваю, прежде than ударить, и я сказал: «Я думал, мы это обсудили, в чём проблема?» А телевизор продолжал подпрыгивать, so я ударил его, и мне было приятно его бить, и я избил его до полусмерти. Это было действительно замечательно, я оторвал антенну и почувствовал себя очень мужественно. А два дня спустя я иду к своему дантисту в Нью-Йорке. Я ходил к своему дантисту, но у меня была глубокая полость, и он направил меня к подологу. Я захожу в здание в центре Нью-Йорка, а там такие же лифты, и я слышу голос: «Будьте любезны, назовите ваш этаж». Я говорю: «Шестнадцатый». Двери закрываются, и лифт начинает подниматься на шестнадцатый. И по пути лифт говорит мне: «Это ты избил телевизор?» Я почувствовал себя ослом, понимаете. Он повозил меня вверх-вниз между этажами и вышвырнул в подвал. И он выкрикнул что-то антисемитское.
Развязка истории в том, что в тот день я позвонил родителям, а моего отца уволили. Он стал технологически безработным. Мой отец работал в одной фирме двенадцать лет. Его уволили. Его заменили маленьким приборчиком, вот таким, который делает всё, что делал мой отец, только много лучше. Угнетает то, что моя мама побежала и купила один такой.
Лось
Я однажды подстрелил лося. Я охотился в северной части штата Нью-Йорк, подстрелил лося, привязал его к бамперу своей машины и еду домой по западному шоссе. Но я не понял, что пуля не пробила лося. Она лишь задела кожу на голове, оглушив его. И я проезжаю через тоннель Холланд — лось просыпается. Так что я еду с живым лосем на бампере. Лось сигналит поворот, понимаете. В штате Нью-Йорк есть закон против езды с сознательным лосем на бампере по вторникам, четвергам и субботам. Я в панике, и тут меня осеняет: мои друзья устраивают костюмированную вечеринку. Я поеду, возьму лося, оставлю его на вечеринке. Это уже будет не моя ответственность.
Подъезжаю к вечеринке, стучу в дверь. Со мной рядом лось. Хозяин открывает дверь. Я говорю: «Привет. Вы знаете Соломонов?» Мы входим. Лось общается. Очень хорошо держался. Закадрил кого-то. Два парня пытались полтора часа продать ему страховку. Наступает двенадцать — раздают призы за лучший костюм вечера. Первый приз получают Бурковичи, семейная пара, одетая лосем. Лось занимает второе место. Лось в ярости. Они с Бурковичами сцепляются рогами в гостиной. Они бьют друг друга до бессознательного состояния. Теперь, думаю, мой шанс. Я хватаю лося, пристёгиваю его к бамперу и мчусь обратно на дороги, но — я прихватил Бурковичей. Я еду с двумя евреями на бампере, а в штате Нью-Йорк есть закон… по вторникам, четвергам и особенно по субботам.
На следующее утро Бурковичи просыпаются в лесу, в костюме лося. Мистера Бурковича подстрелили, набили чучело и выставили — в Нью-Йоркском атлетическом клубе, и шутка на них, потому что туда ограничен вход [имеется в виду, что клуб был только для белых христиан].
Похищение
Меня однажды похитили. Я стоял перед школьным двором, подъезжает чёрный седан. Из него выходят двое парней и говорят мне: не хочу ли я уехать с ними в страну, где все — феи и эльфы, и у меня будут все комиксы, какие захочу, и шоколад, и восковые губы [конфеты]. И я сказал: «Да», и сел с ними в машину, потому что подумал: «Какого чёрта», я всё равно на той неделе приехал домой из колледжа. Они увезли меня и послали моим родителям записку с выкупом. А у моего отца плохие привычки чтения, он ложится в кровать ночью с запиской о выкупе, читает половину, ему становится дремотно, он засыпает, а потом одолжил её кому-то.
Тем временем меня увозят в Нью-Джерси, связывают и затыкают рот, и мои родители наконец понимают, что меня похитили. Они немедленно переходят к действиям: сдают мою комнату. В записке с выкупом говорится, что отец должен оставить тысячу долларов в дупле дерева в Нью-Джерси. У него не возникает проблем с тем, чтобы достать тысячу долларов, но он зарабатывает грыжу, таская дуплистое дерево.
ФБР окружает дом. «Выбросьте ребёнка, — говорят они, — отдайте нам ваше оружие и выходите с поднятыми руками».
Похитители говорят: «Мы выбросим ребёнка, но позвольте нам оставить наше оружие и добраться до нашей машины».
ФБР говорит: «Выбросьте ребёнка, мы позволим вам добраться до вашей машины, но отдайте нам ваше оружие».
Похитители говорят: «Мы выбросим ребёнка, но позвольте нам оставить наше оружие — нам не нужно добираться до машины».
ФБР говорит: «Оставляйте ребёнка».
ФБР решает забросать дом слезоточивым газом, но у них нет слезоточивого газа, so несколько агентов разыгрывают сцену смерти из «Дамы с камелиями». Орошаемые слезами, мои похитители сдаются. Их приговаривают к пятнадцати годам каторжных работ, и они сбегают, все двенадцать, скованные вместе за лодыжки, проходя мимо охраны под видом огромного браслета с подвесками.
Несчастливое детство
Я говорил об этом на телевидении на прошлой неделе. Я всегда ухожу в богатую фантазийную жизнь, которая происходит из несчастливого детства. Я из бедной семьи. Мой отец работал на Кони-Айленде. У него был киоск на набережной, где ты сбиваешь молочные бутылки бейсбольными мячами, чего я не мог сделать за всё своё детство. На Кони-Айленде, когда я был ребёнком, был штормовой прилив, который сорвал набережную и нанёс ущерба примерно на миллион долларов, дома и всё такое. Единственное, что осталось стоять, — те самые молочные бутылочки.
Я бы сказал, что со мной обращались слишком строго, что унизительно. В ночь выпускного бала я должен был быть дома в половине десятого. Я зарезервировал столик в «Копакабане» на пять часов. Я привёл свою девушку, и мы смотрели, как они накрывают. Я, вообще-то, если подумать, был терроризирован в подростковом возрасте. Я был не так уж молод, когда это произошло, мне было… э-э… наверное, лет тринадцать, и я шёл на любительский музыкальный конкурс. А моя семья музыкальная, вам стоит это знать, мой отец в молодости играл на тубе, он пытался играть на тубе, он пытался сыграть «Полет шмеля» и выдул свою печень через раструб.
И вот я еду в метро со своим кларнетом [еврейский?] в стиле джазового музыканта, распакованным и всё такое, и эти двенадцать парней бегут по вагону метро. Реально волосатые типы, пронеслись там. Видимо, они только что были в благотворительном учреждении, понимаете, по пути они вели за собой социального работника. Они останавливаются прямо надо мной, потому что я был заметен, ведь я только что поел морепродуктов и забыл снять нагрудник с омаром, я выглядел как фермер с жирным галстуком, с Нептуном. Они стоят надо мной, начинают ругаться, курить и рвать сиденья. Я ничего не говорю, просто сижу, смотрю вниз, продолжаю читать «Хайди». Внезапно лидер засовывает палец мне под шею, вот так, и делает «фьють». Я встал. Он резко поднял колено, а я отказался доставлять ему удовольствие сгибаться пополам, но выдал одно из величайших подражаний Лили Понс [оперная певица], какое вы когда-либо слышали. Я взял ноту М выше До, и меня. Я опоздал на музыкальный конкурс на час. Всё равно занял второе место. Я выиграл две недели в межконфессиональном лагере, где меня садистски избивали мальчики всех рас и вероисповеданий.
Научно-фантастический фильм
Я написал научно-фантастический фильм, о котором расскажу. Четыре десять дня, и все люди в мире загадочным образом засыпают. Вот так просто, они ведут машины, чем бы они ни занимались, бац! , они засыпают. Русские, китайцы, американцы. И весь мир спит ровно час, до пяти десяти. И они просыпаются в пять десять, и загадочным образом, проснувшись, все в мире обнаруживают, что они занимаются штанями.
Оставайтесь с нами, потому что это гениально.
Все делают манжеты и ширинки, режут бархат. И приземляется космический корабль с другой планеты, и из него выходят люди в пиджаках и рубашках, в чёрных носках — и совсем без брюк. Они говорят: «Штаны готовы?» Мы говорим: «Нет. Не могли бы вы зайти в четверг?» Они говорят, что им нужны штаны, потому что они идут на свадьбу. И мы усердно работаем, постоянно делаем штаны. Они приходят за ними, и когда приходят забрать, оставляют нам носки, носовые платки, наволочки и грязное бельё. И говорят: «Сделайте это!» И президент Соединённых Штатов выходит на телевидение и говорит, что инопланетная сверхдержава из космоса с превосходящим интеллектом привозит нам своё бельё для стирки. И они побеждены, потому что проделали путь в сто семнадцать миллионов световых лет, чтобы забрать его, а забыли свой талон.
Эггс Бенедикт
У меня однажды была боль в грудной области. Я был уверен, что это изжога, потому что в то время я был женат, и моя жена готовила по своим нацистским рецептам, знаете, цыплёнок «Гиммлер». Я не хотел платить двадцать пять баксов, чтобы какой-то медик подтвердил, что у меня изжога. Но я волновался, потому что болело в грудной области. Затем выясняется, что у моего друга, Эггса Бенедикта, болит в грудной области, в том же самом месте. Я подумал, если я смогу уговорить Эггса сходить к врачу, я смогу выяснить, что со мной, бесплатно. Я уговариваю Эггса. Он идёт. Оказывается, у него изжога. Обошлось ему в двадцать пять долларов, а я чувствую себя прекрасно, потому что думаю, что надурил медика на двадцать пять целковых. Звоню Эггсу два дня спустя — он умер. Я немедленно ложусь в больницу, прохожу кучу тестов и рентген. Оказывается, у меня изжога. Обошлось мне в сто десять долларов. Теперь я в ярости. Бегу к матери Эггса и говорю: «Он сильно мучился?» А она говорит: «Нет, всё было быстро. Его сбила машина, и всё».
Оральная контрацепция
Я должен на секунду остановиться и сказать пару слов об оральной контрацепции. Я был вовлечён в чрезвычайно хороший пример оральной контрацепции две недели назад. Я попросил девушку переспать со мной, а она сказала: «Нет».
Поездка в Европу
Последние шесть месяцев я был в Европе, снимался в фильме под названием «Что нового, киска?» с Питером О'Тулом, Питером Селлерсом и мной, в таком порядке. И это был первый раз в жизни, когда я вообще в чём-то таком снимался. Я и раньше играл, но я это не считаю. Много-много лет назад я был в детском утреннике, когда был ребёнком. Я играл роль Стэнли Ковальски в школьном спектакле «Трамвай „Желание“», и я был одним из великих пятилетних Стэнли. И… я написал этот фильм, и это автобиографическое кино. Он основан на опыте великого дамского угодника, и я… вы смеётесь?.. так уж вышло, что в первую брачную ночь моя жена остановилась посреди всего, чтобы устроить мне овацию стоя.
Да, кстати, вам стоит знать этимологию того, как я вообще попал в Европу, это очаровательно. Я выступал в Гринвич-Виллидже в кофейне на Бликер-стрит под названием «Лавка интеграционных бейглов и блошиный парлор». Я был конферансье на кровати, понимаете, и я выступал с настоящими гринвич-виллиджными номерами: я и эскимосская вокалистка, которая пела «Night and Day» по полгода за раз. Маленькая блондинка с ребёнком от будущего брака. И как-то вечером заходит мистер Фельдман, наш продюсер, и он просто обожал меня с первого взгляда. Он считал меня привлекательным, чувственным, красивым и просто созданным для кино. Он невысокий коренастый человек с рыжими волосами и в очках. И он спросил меня, писал ли я что-нибудь раньше. А я был телевизионным писателем годами, и я написал трёхактную трагедию в стихах о ветеринаре-целителе, который вернул речь попугаю. И ещё я написал рассказ о первом годе моего брака, которым какое-то время интересовался Альфред Хичкок. И он отправляет меня в Европу, полностью за свой счёт, рейсом TWA, кино в полёте и всё такое. Айрин Данн в «Жизни Эмилии Эрхарт». Сижу, трясусь в самолёте.
И я встречаю девушку у моего европейского аналитика. Мне нужно это объяснить: я ходил к европейскому аналитику, это означало, что европейский парень может ходить к моему аналитику шесть месяцев. Программа по обмену невротиками. И я приглашаю её к себе в отель. Я полностью готовлюсь к нашему свиданию, умащаю себя полностью, бью своё тело гаечными ключами. Я направляю на себя рассеянный свет, чтобы выглядеть действительно эффектно. Два маленьких задних света, чтобы создать иллюзию трёх измерений, точечный светильник, чтобы подчеркнуть карий цвет моих глаз. И я ставлю свои записи с настроенческой музыкой, знаете, мою гавайскую музыку Артура Годфри. Она пригласила меня к себе, но я не хотел тащить свет и всё такое. И… о! Я был не по погоде одет, это была частично моя вина, я теперь лучше знаю, как одеваться, но не так давно я плохо одевался. Не надевают носки в ромб с тёмно-синим. На мне были тёмно-синие носки и костюм в ромб. Я выглядел как фермер. И ломается батарея, и в номере абсолютный холод. И мне стыдно, потому что она войдёт в холодную комнату. Я иду в ванную, включаю горячую воду в душе — это старый бруклинский трюк, чтобы прогреть квартиру. Льётся горячая вода, и клубы пара выходят в гостиную. А ледяной воздух просачивается из-под подоконника, и два фронта встречаются в гостиной, и в моём номере начинается дождь. Я стою под дождём, и у меня не сложилось с девушкой.
Европа для меня, вообще-то, была чередой неудач. Я был на вечеринке с нашим актёрским составом, я стоял в углу и играл на вибрафоне, очень сексуально, как джазовый музыкант — вверх-вниз. Ко мне сзади подходит великолепная девушка, действительно шикарная, и говорит мне: «Ты играешь на вибрафоне?» Я говорю: «Ага, это помогает мне сублимировать сексуальное напряжение». Она говорит: «Почему бы тебе не позволить мне помочь тебе сублимировать твоё сексуальное напряжение». И я подумал: «Отлично, вот девушка, которая играет на вибрафоне». Я быстро поворачиваюсь и приглашаю её на свидание, но Питер О'Тул, который снимается в фильме, пригласил её первым — обошёл меня. А она была красивой девушкой, и я сказал ей: «Не могла бы ты привести сестру для меня?» И она привела: сестру Марию Терезу. Это был очень медленный вечер. Мы обсуждали Новый Завет. Сошлись во мнении, что Он был чрезвычайно хорошо адаптирован для единственного ребёнка.
Потерянное поколение
Я упоминал, что был в Европе. Это не первый раз, когда я был в Европе, я был в Европе много лет назад с Эрнестом Хемингуэем. Хемингуэй только что написал свой первый роман, и Гертруда Стайн с я прочитали его, и мы сказали, что это хороший роман, но не великий, и что над ним нужно поработать, но он может стать прекрасной книгой. И мы посмеялись над этим. Хемингуэй ударил меня по рту.
Той зимой Пикассо жил на Рю д'Барк, и он только что написал картину с голой дантисткой посреди пустыни Гоби. Гертруда Стайн сказала, что это хорошая картина, но не великая, а я сказал, что она может стать прекрасной. Мы посмеялись над этим, и Хемингуэй ударил меня по рту.
Фрэнсис Скотт и Зельда Фицджеральд вернулись домой с своей дикой новогодней вечеринки. Был апрель. Скотт только что написал «Большие надежды», и Гертруда Стайн с я прочитали её, и мы сказали, что это хорошая книга, но не было необходимости её писать, потому что Чарльз Диккенс уже её написал. Мы посмеялись над этим, и Хемингуэй ударил меня по рту.
Той зимой мы поехали в Испанию посмотреть на бой Манолете, и он выглядел на восемнадцать, а Гертруда Стайн сказала, что нет, ему девятнадцать, но что он выглядит на восемнадцать, а я сказал, что иногда парень восемнадцати лет выглядит на девятнадцать, тогда как в других случаях девятнадцатилетний может легко сойти за восемнадцатилетнего. Так бывает с истинным испанцем. Мы посмеялись над этим, и Гертруда Стайн ударила меня по рту.