Песнь последняя, песнь счастливая
…звучит ангельское пение. Посреди кучи песка сидит старый солдат. Роясь в этой куче, он достаёт оттуда грязный порванный флаг. После ещё нескольких движений появляется продырявленная каска, а затем и другие артефакты старой, давно прошедшей войны. Сквозь дырку сыпется песок, символизирующий время, которое неизбежно бежит вперёд. Аккуратно разложив все эти вещи вокруг себя, солдат ложится на бок и закрывает глаза. Больше ничего не осталось. Война сожрала всё…
Есть в мире волшебная страна, в которой когда-то обитало счастье. Оно неуловимо, но оно до сих пор там есть. Оно проявляется в каждом мгновении, в каждой детали: в слове, жесте, повороте головы, в каждом вздохе. Название этой чудной страны начинается на «жи» и заканчивается на «знь». В этой же стране живут спектакли Резо Габриадзе. У одного из них были разные названия — «Сталинград», «Битва за Сталинград» или более поэтическое — «Песня о Волге». Спектакль рассказывает, нет… не то. Показывает, нет... снова не то. Спектакль делится с нами своими размышлениями о войне, смерти, любви. Сталинград оказывается образом встречи несовместимого. Пространством смерти, где выжившие любовь, вера и надежда становятся редкостью. Габриадзе отказывается от привычной драматической формы. В спектакле нет единого сюжета и его знакомых элементов: завязки, кульминации, развязки. Мы видим череду ситуаций, зарисовок, событий, встреч. Перед нами разворачивается масштабное эпическое и очень лирическое повествование о Человеке. Спектакль похож на калейдоскоп воспоминаний, сотканный из разрозненных обрывков памяти. Чьей? Страны, истории, жизни.
...появляется обыкновенное зелёное ведро. В нём проделаны небольшие окошки, а из окошек видны головы людей. Ведро начинает крутиться, слышны звуки стукающих колёс, и мы отправляемся в путь по России. Голос начинает петь, и эта песня становится выражением нашей тихой надежды. «За вагоном Россия, за вагоном любовь». Кого мы ищем, кого мы надеемся спасти? Одному Богу известно…
Главным героем спектакля является лошадь, в которой можно узнать самого Габриадзе. Лошадь как образ поруганной человечности и преданной человеческой доверчивости. В каком-то документа времён войны сказано, что в течение Сталинградской битвы было убито 10.000 лошадей. Для Габриадзе этот образ становится отправной точкой спектакля. Это театр, в котором словесной тишины больше, чем звука. И из этой тишины рождается музыка. Человеческие слова закончились, а те, что есть, перестали работать. Музыка здесь означает гармонию, а гармония — спокойствие. И то, и то получаются довольно мнимыми, но лучше ничего нет. Главные слова в этом театре — хрупкость и мимолётность. На протяжении всего спектакля создаётся ощущение, будто эти маленькие беззащитные куколки в любой момент могут упасть на пол и разбиться. Одно неаккуратное движение актёра-кукольника и — конец. Лучше не дышать, чтобы не спугнуть. Но ведь это только воспоминание! Оно не может погибнуть. В каком-то смысле память более ранима, чем реальность. А кроме этого — что будет с нами, если воспоминания уйдут? Поэтому они продолжают жить, несмотря ни на что. Даже сейчас. Всё ещё живы. И мы живы. В одном из интервью Габриадзе признавался о себе так: «Я не умею осуждать. В жизни могу злиться, а на бумаге, в искусстве — никак». В спектакле нет правды и неправды. Нет плохих, и нет хороших. Никто ни с кем не борется, никто никому ничего не доказывает. Герои не действуют, потому что своё они уже совершили. Они только напоминают о том, что было. Если зритель и начинает плакать, то от собственных воспоминаний, которые со спектаклем могут не иметь ничего общего. А в этом, возможно, и была основная задача Габриадзе.
...в ночи на улице стоит обыкновенный деревянный туалет. Он слегка покачивается на ветру и поскрипывает. Вокруг бегает гусь. И в один голос с ветром звучит низкий протяжный мужской голос. Человеческая кукла так и не появляется, но она и не нужна. Вот он — образ вечно скорбящей одинокой русской души, вот она — русская юдоль…
В спектакле пара десятков эпизодов, и каждый из них хочется рассмотреть отдельно. Хочется остановиться, прислушаться, спросить себя, какие образы возникают в голове в этот момент. Но разве можно за один вечер рассказать все знакомые анекдоты, рассказать о всех юношеских приключениях, о всех. детских радостях? К таким историям обычно возвращаются и возвращаются. Только вот здесь истории не про радость, а про тоску, горе и боль. Со временем воспоминания становятся всё более и более ценными. Пейзаж большинства сюжетов мрачный, напоминающий пустоши военных полей. Собирательный образ героя спектакля — выживший человек, у которого после войны осталось только одно — крупицы памяти. Он и жив ещё только потому, что что-то помнит. Создаётся ощущение, что Габриадзе следует такому принципу: надо идти по этой жизни тихо-тихо. Если зритель во время спектакля улыбнётся —уже хорошо. Габриадзе очень бережно относится к зрителю, не дай Бог его чему-нибудь научить, не за этим он пришёл в театр. Он пришёл за тем, чтобы вспомнить своё детство, вспомнить свою маму, понять, как он любит свою маму, и увидеть, как, оказывается (!), прекрасны цветы во дворе у дома. Когда видишь чужие потери и чужое горе, резко начинаешь ценить то, что имеешь. Здесь нет сложных концепций и философий. Здесь есть только размеренное и тяжёлое дыхание жизни, которое ты вдруг начинаешь ощущать. В спектакле звучит удивительная разговорная интонация, будто мы общаемся с хорошо известным нам человеком, с которым просто давно не виделись. И вот наконец мы снова встретились, чтобы поговорить по душам. Но есть нюанс. Наш собеседник в разы мудрее нас. Он говорит, а мы внимаем и не рискуем вставить слово.
Многие персонажи в его спектаклях — реальные люди. Так, к примеру, одна кукла изображает писателя Андрея Битова — близкого друга режиссёра, а другая — французского художника Франца Мельде. У Габриазде важна каждая мелочь и каждая деталь. В его спектаклях нет ничего случайного. За каждым эпизодом, за каждым персонажем и предметом кроется реальная история из жизни (иногда из жизни самого Габриадзе), реальная трагедия. Элементы действительности в его творчестве становятся художественными объектами наравне с фантазией и вымыслом. И зритель никогда не узнает, что есть правда, а что нет. Таким он и остаётся — недосказанным, таинственным и оттого немного азартным. Не обязательно проговаривать свой замысел, если его можно донести с помощью визуальной поэзии (так называл свой театр сам Габриадзе). Конечно, огромную роль в этом играет музыка. У Габриадзе она богаче и выразительнее слова. Местами музыка заменяет внутренний мир героя, и мы думаем: что же это за человек, если его внутренний мир — Шостакович? За что с ним так?
...одинокая лошадь падает под очередью пулемёта. Она пытается встать, но холодная машина и во второй, и в третий раз косит бедное животное. Появляется ангел и в будничной манере, параллельно разговаривая с муравьём, воскрешает лошадь. «Ладно, подключу я тебя к жизни снова, но горько тебе будет. Ох, больно тебе будет». Ей придётся жить снова, и придётся умирать снова…
Спектакль играют всего два актёра на небольшом столе на авансцене. И этом весь Габриадзе: камерность, интимность, уют, исповедальная искренность. Эти состояния кочуют из одного его спектакля в другой. Актёры растворяются в темноте сцены, оставляя своих персонажей наедине с залом. Актёры не играют и не проживают показываемые эпизоды, они… поют их? Иногда в буквальном смысле. Некоторые самые сокровенные монологи герои подпевают себе под нос. Здесь нет магии театра, нет волшебства оживления куклы, потому что всё происходящее вместе и есть волшебство. Нам не кажется, что по сцене гуляют металлические и деревянные болванки. Нам кажется, что мы и есть эти болванки. Люди, животные, предметы наравне становятся персонажи истории. У всех есть душа, у всех есть чувства, у всех есть судьба. Многие мизансцены похожи на картины. Что и неудивительно, ведь Габриадзе занимался живописью и скульптурой не меньше, что театром и кино. В них нет эффектности и театральной изобретательности, но есть жизненная естественность и простота. Песня о Волге — это песня о непобедимой (пусть и страдальческой) русской природе и душе.
...посреди выжженной пустыни стоит муравьиха-мать и с мольбой смотрит в небо. Под звуки хорала она общается к Господу как к своему сыну, который погиб на войне. «Кто же тише нас по земле ходил?.. Всех посчитали... А нас, муравьев, нет». После она зарывается в песок, а над её головой в небо начинает лететь лестница. Её мольба услышана, путь проложен. А вслед за ней летят наши помыслы, чистые и лёгкие в этот момент. Прямо туда, ввысь…
Мне кажется, мы привыкли, что в театре нам постоянно что-то предлагают. Оценить, выбрать, приобрести. Габриадзе ничего не предлагает. Можно легко пройти мимо его театра, он не обидится. Только вот тогда этот человек никогда не узнает, чего он лишился. Габриадзе проносит несложную, но важную мысль: после войны мало что остаётся. А качество и количество того, что остаётся, зависят от нас. Весь спектакль — это отголосок прошлого, отголосок прежней, настоящей, наполненной чувствами и живыми образами жизни. Помнить прошлое необходимо для того, чтобы уметь видеть его лучшие проявления в настоящем. «Вспомним счастье», — говорит один герой спектакля. Давайте и мы хотя бы на мгновение попробуем вспомнить наше счастье. А пока вспоминаем, лучше помолчим.