Фестиваль в Бердске 1993
В 90-е годы фестивали авторской песни переживали свой расцвет. Такого не было до и через 3 года уже не было после. Скукотища звонких комсомольских спевок на увешанных красным бархатом сценах ДК покинула нас в начале 90-х. В те милые, архаичные годы на подмостки выходили скромные комсомольцы по четыре человека в ряд, двое юношей в свитерах и с гитарами и две девушки в очках, юбки до середины голени, блузки белые, напомним музыкой сердца, пели в бархатных шторах. Ровные зрители сидели в креслах и радовались, когда вручали 1-2-3-е место за это ровное, скромное, неяркое.
Фестивали стали делать люди, которые давно томились в этом бархате, их тошнило от этой скромности, от этих постных трезвых девушек в длинных юбках.
В 1993 году мы были свидетелями того, во что превратилась мечта этих людей, мечта о свободе. На фестиваль с Бердск мы отправились вчетвером: Игорь, Игорь, Игорь и я.
В Новосибирске загрузились в такси до Бердска и сразу чуть не свели таксиста с ума. Потому что Игорь Набоких спросил Игоря Решетова:
— Игорек, а у тебя сигареты еще остались? ( Водитель насторожился)
— Нет, Игорек, — ответил Решетов и добавил, — а ты у Игорька спроси, — и указал на Иванова.
— Игорек, сигареты есть? ( Водитель слегка охренел)
— Нет, Игорек, — ответил Иванов. ( Водитель начал икать).
— Не переживайте, — объяснил Игорь Набоких, нас действительно всех зовут Игорями, — и почему-то посмотрел задумчиво на меня.
— Да, — сказал водитель, — бывает. Я тоже Игорь.
Перед въездом в пионерлагерь, где должен был проходить фестиваль, была автобусная остановка, интересная такая, оформленная креативненько в духе времени. На бетонной плите расположилось панно странного содержания: удивительный подводный мир, в котором большая розовая рыба исторгала из своей пасти розовую рыбу поменьше, а та, в свою очередь, испускала из себя еще одну розовую рыбу, но совсем маленькую. Количество испускаемых рыб ограничивалось шириной остановки. Мы с Игорями зачарованно пялились на это произведение нового искусства, и топтались на месте, не решаясь зайти в ворота. А зря. Там было на что посмотреть.
У самого входа в лагерь в элегантных белых костюмах нас встречали два главных организатора фестиваля. Их держали под мышки неглавные организаторы фестиваля. Главные в белом, не открывая глаз и не поднимая головы, говорили в никуда:
— Добро пожаловать, хлеб-соль… — и тут же давали команды по расселению участников: Этих в 5 корпус, а эти пусть в палатках живут…
— Что с ними? — поинтересовалась я у неглавных. Те ответили:
— Они весь месяц готовились к фестивалю, и поэтому у них сейчас запой.
— Мы очень вам рады, — проблеял один из главных и отключился.
Потрясенных нас провели в отдельную комнату на 4-х человек в большом пионерском корпусе, а там, на полу в центре, уже стояли ящик водки и ящик пива с эмблемой спонсоров фестиваля, заботливо оставленные организаторами, чтобы мы могли сразу обрадоваться, а не ждать какого-то там своего выступления и звездного часа.
Все три Игоря так и поняли и немедленно приступили к дегустации, после чего Игорь Иванов и Игорь Набоких легли на кровати и стали репетировать: положили на себя сверху гитары, начали на них виртуозно играть. Дверь в комнату приоткрылась, и через щелочку начали просачиваться фанаты. Они обступили Игорей вокруг панцирных кроватей и стояли в немоте и изумлении.
Через три часа полагался нам первый концерт.
А надо сказать, что с Игорем Ивановым у нас был тогда не только дуэт, но и брак. Или даже не только брак, но и дуэт. И мы с ним репетировали, долго репетировали, много репетировали, но не выступали.
Например, первый концерт фестиваля, который начался через три часа после заезда. К тому времени, Игорь Иванов уже лежал за кулисами в панцирной кроватке и красиво храпел. Я сидела рядом и прикидывала, как бы нам так выступить, чтобы с одной стороны красиво и дуэтом, а с другой стороны, чтобы Игоря не будить. Решения не было.
В это время за кулисы зашел только что проснувшийся главный организатор и спросил, указывая пальцем на Иванова:
— Безобразие — осудил главный, а потом наклонился к моему уху и тоном заговорщика азартно произнес, — а давай мы ему руку сломаем?
— Нет, — сказала я, — а как же он будет играть?
— Тоже верно, — но ты зови, если вдруг передумаешь.
Так первый концерт прошел без нашего искрометного дуэта.
Потом плавно наступил второй, вечерний концерт. И о, чудо, Игорь Иванов проснулся и захотел петь. Очень захотел. А сцена была уже на воздухе среди лесов и лугов на берегу Обского моря. Мы с Ивановым вышли на сцену и были весьма удивлены: после всего этого организаторского изобилия (водка, шашлык, пиво, деньги, спонсоры) оборудование сцены производило сильное впечатление: посредине стоял один единственный микрофон, к его стойке снизу синей изолентой был заботливо примотан еще один микрофон, как бы для гитары. Но у нас с Игорем было две гитары и два голоса! Мы, конечно, как-то устроились, слипнувшись и скособочившись вокруг этого чуда техники.
Надо было петь, но тут Иванова накрыло. Он громким шепотом произнес в верхний микрофон, искренне думая, что говорит мне на ушко:
— Давай не будем играть первую песню.
— Там лады. Давай играть другую.
Самое странное, что сильно подвипившая публика не заметила нашего диалога, и только вечно трезвый звукач Женя Друзьев ржал и падал на землю, записывая для потомков этот разговор двух звезд. Я играла практически одна, не страшась ладов, но Игорь Иванов возбуждался и махал гитарой в лучших традициях рок-н-ролла, поэтому мне пришлось держать стойку ногой.
Пока мы с Игорем Ивановым были заняты художественной самодеятельностью, вокруг зажигались костры, где-то там, среди огня, сидели наши Игорь и Игорь. И очень нуждались в контроле. Но не уследили мы за ними!
Вот раньше были просто зрители, а теперь некоторые из них стали спонсоры, они приезжали на фестиваль на дорогих тачках, с водкой, шашлыками и заманчивыми предложениями для бардов. И вот, пока мы с Ивановым пели, вокруг Игоря и Игоря сжималось спонсорское кольцо, заставляя Игоря и Игоря есть и пить. В основном, пить. Они уже послушно качались в такт этому ритму — выпили, закусили, выпили-закусили, но тут неожиданно со сцены объявили выступление Игоря Набоких. Нетвердой походкой Игорек шел к сцене, не очень понимая, чего от него хотят.
О, Боги! О, музы комедии, трагедии и художественной самодеятельности!!! Это был высокодуховный человек, которому хотелось одновременно заснуть, икнуть, зевнуть и, наконец, проглотить оставшийся во рту кусок шашлыка. Сквозь спонсорскую щедрость Игорь пел. Пение было трудным, пение было неровным. Микрофон вкусно ах водкой и шашлыком. Женя Друзьев все падал и падал от хохота на землю, и потом поднимался, чтобы записать все это для вечности.
Утром следующего дня Игорь Иванов из панцирной кровати позвал слабым голосом человека:
— Иииигорь, — простонал он, как бы намекая «а есть ли у нас еще то самое пиво»?
Оба Игоря в панцирных кроватках молчали, игнорируя его. Каждый надеялся, что зовут другого. И, когда Иванов это понял, он просто закричал:
И самцы сделали вид, что спят.
Следующий день состоял из ничего, а вот вечерний концерт меня опять удивил. Меня, которая обещала себе ничему не удивляться. Хотелось все-таки звездного дуэта, хоть в конце, хоть под занавес, с трезвым Ивановым, в хорошем зале, с хорошим звуком.
И нас привели в этот зал. Это был маленький домик посреди лесной поляны, с белеными стенами. Он был разбит на комнатки. В одной из них стояли стулья: два в одном углу, 20 в другом. Понятно, это сцена, а это типа зал. Аппаратуры не было вообще, а по комнатам лениво ходили чьи-то шотландские овчарки, размахивая пушистыми хвостами. Им не мешал никто: ни мы с Ивановым, ни зрители, которые слушали наше искусство.
К слову сказать, оно было запредельным: примерно на 4-й минуте Иванов перестал петь и играть на гитаре, а начал внимательно всматриваться в меня, будто видел впервые. Он будто понимал меня, как никогда — сопереживал, качал головой, мол, как это правильно. И, сука, не играл и не пел.
Кругом ходили шотландские овчарки, выступал трезвый Набоких. Ему впервые удалось спеть 6 половин песен. Потом он объяснял это явление тем, что ровно посередине новой песни с ним случалось стойкое ощущение, что эту песню он только что пел, и теперь поет по-новой. Он смущенно останавливался, извинялся, начинал другую песню и наваждение повторялось.
Публика радостно выбегала из душного домика на поляну, где в белых штанах на сочной зеленой траве на коленях стоял упущенный нами Игорь Решетов и, низко опустив голову, делал предложение руки и сердца незнакомой девушке. Он сжимал ее руку, лобызал ее руку нежнейшим поцелуем. Девушка смущенно слушала и одновременно пыталась высвободить руку. А, если у нее это получалось, и рука Игоря оказывалась пуста, то он полз на коленях по свежей траве в белых джинсах и на ощупь из пространства ловил еще чью-то руку, упорно продолжая делать предложение, начатое ранее.
Девушки менялись, зрители радовались, шотландские овчарки ходили, кольцо спонсоров сжималось. Одна большая розовая рыба исторгала из себя другую розовую рыбу поменьше, а та в свою очередь выпускала на свободу третью рыбу, но тоже розовую и уже небольшую совсем, а третья рыба шла своим розовым путем, и из ее пасти появлялась четвертая розовая, и так было бы до бесконечности, пока самая маленькая розовая рыбка не уперлась взглядом в бетонную стену и усилием воли не закончила этот фестиваль.