«Горгород» и основные проблемы либеральных антиутопий

НЕЧТО ВРОДЕ ВСТУПЛЕНИЯ

Нетрудно заметить, как в XXI веке антиутопии переживают свою вторую жизнь. Возможно именно из-за слишком большого внимания к жанру со стороны молодой аудитории, использующей его для выпячивания своей уникальности, антиутопии могут восприниматься превратно. В реальности, сеттинг может использоваться для поднятия действительно актуальных и долговременных вопросов с самых разных позиций, так как его ресурсы в правильных руках с радостью готовы этому поспособствовать. Но исторический контекст, преемственность и концепции популярных антиутопий изначально загнали его в конкретные известные нам рамки.

Сформировавшись и распространившись в XX веке, романы и повести из жанра ввиду мировых событий и тематики в основном стали использоваться авторами как декларация своей политической позиции — чтиво, рисующее ужасный гиперболизированный мир, ущемляющий главные ценности конкретной партии или, в случае отсутствия причастности автора к «партии» и его попыток оставаться аполитичным работничком на службе академического дискурса, ущемляющий ценности, разговоры о которых доминируют в жизненной среде писателя.

Целью многих авторов при создании антиутопии было не столько отражение существующей действительности, даже несмотря на знания о воплощении мрачных реальностей в жизнь в фашистских государствах, сколько создание перекошенного мира, возводящего в абсолют тёмные пятна действительности ради декларации авторской позиции и желания публицистически напугать массового зрителя. Этим же грешат и произведения, которые будут приводиться в качестве положительных и наполовину положительных примеров, по типу «451 градуса по Фаренгейту» Брэдбери, где возведён в абсолют культ акселерационизма и потребления вместе с упадком прекрасного, что неприемлемо для Брэдбери и многих его современников из интеллигентской среды. Тем не менее, оставаясь декларацией, произведение ставит проблему без рационального способа её решения; оставаясь пугалкой, антиутопии рисуются излишне толстыми мазками, ставя форму прóклятого мира превыше попыток прояснить, на каких основаниях он держится и по каким причинам были достигнуты описываемые общественные реалии. Данная характеристика касается именно антиутопий с упором на социально-политическую составляющую, то есть здесь не затрагиваются антиутопии из разряда «Повелителя мух» с упором на психологическую составляющую, представлявшую для Голдинга основной интерес. Принцип декларации не обходит стороной и малочисленные антиутопии социалистического лагеря: в «Часе Быка» Ивана Ефремова он тоже отчётливо виднеется. Это и хорошо, и плохо: Ефремов, хоть и не зачитывался антиутопиями западных коллег, совершал схожие ошибки в создании мира и развитии сюжета, героев. В том числе слабые стороны произведения Ефремова стали следствием его личных утопистских тенденций и диалектической путаницы. С другой стороны, фантаст не заигрывает с казуистикой, как делают «Скотный Двор» или «Атлант расправил плечи», чья цель развернуть декларацию политической позиции и абсолютизировать тёмные (по мнению авторов) стороны реальности сопровождается постоянными подтасовками, обманом, выдачей желаемого за действительное, неумелыми аллюзиями на актуальные писателю события.

Что касается главного объекта нашей критики авторства иноагента Оксимирона*, он стал центральным элементом статьи по очень прозаичной причине. По случайности. Цель текста – не сделать полноценный анализ Горгорода и разобрать все неувязки этого крайне посредственного произведения, не способного даже создать оригинальный мир и сюжетную канву, хватая клише со всех популярных книг и фильмов. Конечно она стоит куда глубже: мы желаем лучше понять такой жанр как антиутопии и показать, насколько важную роль играют либеральные идеи, принципы и окружение авторов в искажении их видения социальных и политических процессов.

Это не вопрос Горгорода, но вопрос большего значения. И всё же, рэп-альбом может представлять для темы важность закреплением старых проблем в новое время. Выйдя в 2010-ых, он всё так же был облизан «высокоинтеллектуальной критикой» и растиражирован зрителями, хотя даже не пытался в изменившихся условиях поставить жанровые вопросы иначе и использовать накопленный опыт. В традициях постмодерна этот опыт был скорее скомкан, а фрагменты и тропы произведений прошлого, спрятанные за сложным лексиконом автора, перенесены точь-в-точь. История Горгорода, соответствующая основным проблемам, ошибкам и закономерностям либеральных произведений жанра, показывает сегодняшнее положение этой идеологии и её непотерянное влияние на потребителя массовой культуры.

Стоит уточнить, что в тексте не будут упомянуты и приведены для сравнения многие антиутопии, известные в широких кругах: например, фильм «Эквилибриум» или книга «Заводной апельсин». Опять же, вопрос стоит не вокруг анализа конкретных произведений и нахождения в них внутренних несоответствий, а поставлен глубже – важно не накидать названий, а понять влияние яда либерализма на жанр. Антиутопия может не быть либеральной целиком, её автор может находиться в совсем другой среде и стоять на иных позициях, но и это не устраняет его шансы споткнуться на ровном месте, допустив критические ошибки.

I. Социальное положение протагониста и создание его мотивации

Существует одна закономерность, преследующая антиутопичных протагонистов от книги к книге. Их роль в описываемом мире часто будет непосредственно связана с государственными структурами, и в их лице мы видим либо полноценных чиновников, либо граждан, чья работа служит государственной политике или позволяет им контактировать с представителями высшего общества. Такое положение протагониста нам показывают «Мы» Замятина, «1984» Оруэлла, «451 градус по Фаренгейту» Брэдбери, «Каллокаин» Карин Бойе, «О дивный новый мир» Хаксли. Позднее популярный троп проник и в другие направления искусства, например видеоигры. Речь идёт о Beholder, For the People, частично Papers, Please.

Эти решения можно обосновать необходимостью лучше погрузить зрителя в свой мир, раскрыть мрак и ужасные политические практики через человека, видящего систему изнутри и знающего её лучше других. Действительно: заурядное обоснование может сработать и удовлетворить вопрошающего, но на деле автор может раскрывать фантастические государства иначе. Так, у братьев Стругацких в «Обитаемом острове» персонаж Максим, попадающий на незнакомую планету, сначала действительно уходит служить властным структурам, но позже, именно за счёт своего мировоззрения и принципов, воспитанных человечными обстоятельствами, разоблачает правящий режим и становится другом местных повстанцев, прозванных террористами. Стругацкие успевают дать информацию о мире, пока герой находится «на легальном положении», после позволяя высказаться и другой стороне конфликта, реалии которой мы можем оценить через взгляд Максима. У Хаксли, отнесённого к первой группе, тоже имеется свой подход, поскольку изначально заявленный им протагонист – Бернард – оказывается по ходу сюжета потеснён реальным героем романа – Джоном по прозвищу Дикарь. Его Бернард на деле никто иной как сатирический образ антиутопичных протагонистов (описанный, стоит заметить, в тридцатых, хотя подобные Бернарды, рисуемые как положительные и достойные подражания, будут преследовать нас десятилетиями), демонстрирующий ещё с первых страниц своё тщеславие и мелочное сознание мещанина. Он намеренно рисуется якобы девиантом для разрушения образа белой вороны после введения Джона Дикаря – персонажа, бросающего вызов сразу всем ценностям Мирового Государства Хаксли, поскольку его среда и воспитание в «примитивном» обществе коллективизма оппонируют «цивилизованному» миру бесчувственного и механистичного индивидуализма, где даже процессы рождения и воспитания проходят искусственно и регламентировано. Хаксли удаётся показать повседневность и жизнь элитных слоёв (альф, бет) глазами одного героя, но реальное противодействие системе оказывает представитель широких масс с коллективистским сознанием, не мелкий филистер. Этот контраст ещё послужит нам в дальнейшем, пока обратимся к следующему примеру – «Рассказ служанки» Маргарет Этвуд, где протагонистка не имеет отношения к элитам. Этвуд ставит её на самую низшую ступень ради укрепления сильного социального посыла и демонстрации реальных стенаний персонажа, подобного тысячам иных девушек её мира. С ними не идут ни в какое сравнение будни оруэлловского Уинстона, мелочно ноющего большую часть романа. У Ефремова же фундамент антиутопичной системы раскрывается через сравнение двух контактирующих обществ с разными принципами.

Причисляя протагониста к высшим и средним слоям, прописывая борьбу, не выходящую за рамки его статуса, авторы могут ложно прикрыться аргументами о помощи социального положения в раскрытии антиутопичной системы, о наличии у такого героя подходящих знаний для пробуждения повстанческой жилки, о мужестве чиновника, способного выйти за рамки и отвергнуть привилегии ради правды. В реальности, социальное положение человека непосредственно влияет на его видение борьбы, познание реальности, понимание собственных интересов. На место протагониста в сложившейся системе и его деятельность, окружение обязательно следует смотреть в романах и повестях любого жанра. В антиутопиях его связь с элитами, бюрократией, привилегированной интеллигенцией уже с порога будет влиять на образ мысли, дальнейшие действия, мотивацию. У Оруэлла интересы чинуши Уинстона – довольно посредственные, о чём подробнее будет ниже. На протяжении книги он ведёт борьбу для себя и своей дамы сердца по имени Джулия, не для пролетариев (пролов) Океании. Для него борьба – выражение протеста через гедонизм и отказ следовать морали ангсоца. Со стороны это больше похоже на подростка, отказывающегося назло маме надевать шапку зимой, поскольку предки подавляют самостоятельность и отнимают его свободу.

У Брэдбери герой Гай Монтэг – представитель среднего класса. Экономически он помещён в почти полностью исполнившуюся американскую мечту, позволяющую не бояться ни жизни под мостом, ни концентрации преступлений в его районе, ни приближающейся атомной войны. Тем не менее, Монтэг восстаёт, восстаёт ради искусства. Декаданс, одиночество и замена прекрасного механизмами вызывают у него дрожь, а после пробуждения герой становится частью сопротивления и пытается спасать литературу.

Вопрос в методах борьбы: у местного формирующегося сопротивления они сугубо интеллигентские. Персонажи Брэдбери, подражая его позиции, видят уничтожение культуры как саму первопричину проблем, будто бы стоит забрать её, и люди внутренне умрут, а морально павшие власть предержащие не остановятся перед началом апокалипсиса. Какой бы разумной не была мысль, она натыкается на противоречия вследствие возведения литературы в абсолют. Словно именно искусство – панацея, его уничтожение – варварское подавление людей. Не уделяется должное внимание вопросам о происхождении искусства и его влиянии на иные элементы общества, о связи гонений на него с другими мерами антинародной политики, в частности социально-экономическими. Будто бы к власти пришли изначально порочные люди, бьющие по книгам, так как без них мир потускнеет. Подполье ставит своё дело превыше остальных, ограничиваясь просвещением ради просвещения, защитой искусства ради искусства. Монтэгу не надо ночевать под мостом, трудиться в рабских условиях, бояться отъёма дома, воровать чтобы выжить, унижаться перед богачами, пренебрегать здоровьем и бытовым комфортом ради выплаты кредита. Потому его среднеклассовая натура видит главную проблему Америки в постмодерне, убивающем искусство, глумящемся над эмоциями и чувствами, – для него они не больше чем шутка, – заставляющем людей говорить в быту рекламными цитатами. В идеалистическом порыве защитить прекрасное, Гай таки находит для себя хороший финал: бегство от порочного общества и спасение от войны в профессорской хиппи-коммуне. Он, конечно, скорбит по жертвам безумного государства – люди не обделены эмпатией. В то же время, он находит покой на отшибе, в чём сильнейшая ошибка «451 градуса по Фаренгейту», завязанная на непонимании Брэдбери процессов, приводящих к декадансу и намеренному уничтожению прекрасного. Его критика брендов, бестолковых телеканалов, высокоскоростных автомобилей – критика идеологии потребления и пустоты, но не критика капиталистической экономики, социального неравенства, отчуждения от человека труда, веры в себя, любви – то есть не критика явлений, создающих главенство принципов потребления, внутренней пустоты и политической шизофрении.

Что касается представителей интеллигенции, они могут иметь революционное сознание, а в моменты социального напряжения и политического разброда вообще обязаны таковое выработать и напрямую участвовать в деле освобождения народа, помогая направлять движение. Тут нас и встречает Горгород.

Иноагент рисует нам Марка – писателя в антиутопичном мире, идущего против горгородского мэра ради личного освобождения и спасения людей от диктатуры. По крайней мере, таким его путь видел автор. Писатели и поэты своим талантом, зорко видя проблемы простого народа, исторически описывали светлые и тёмные стороны действительности в ярчайших красках, проникаясь к низам и подымая их словом на борьбу. Слово набирало силы, когда творец проворно схватывал сложнейшие противоречия общества и пропускал через художественную призму динамичные процессы всемирно-исторического масштаба, чья неотвратимость склоняла его на сторону прогресса и революционного пламени. Может ли Марк быть достойным продолжателем таких творцов? Кто вообще такой Марк?

Марк – не трибун, хотя вероятно Иноагент искренне видел его в этой роли. Творчество Марка с первых лет карьеры было нацелено на противопоставление себя и общества, он был бунтующим подростком, вдохновлявшим других бунтующих подростков из неблагополучных семей на преодоление жизненных испытаний. Трек «Кем ты стал?», хронологически первый в альбоме, ведётся от лица разочаровавшегося фаната, попавшегося на удочку идолопоклонства. Сотворив себе кумира, духовно помогавшего в трудные минуты, теперь он с гневом разрушает икону, видя предательство писателя.

Я вживался в каждый твой текст, меня поражал интеллект
Тебя ждал успех в жанре — знай, я желал тебе сделать всех
Всех тогдашних коллег, писак, однажды навек
Променявших свой шанс, талант, как торгаш отдавши за хлеб
А ты клал, что дальше некуда, хер, не жаждал монет
Жил так же, как все мы средь многоэтажных фавел
А теперь кураж исчез, эпатаж — немалый гешефт
Буржуа для этажерок тираж скупают уже
Хрустальных фужеров звон там, где раньше гнали взашей
Или званый фуршет, омары, буше, в карманах бюджет
Скажи мне, эй, как же так? Друг, ты же дважды неправ
Ты как же сам не подумал, как ты в ступор вгоняешь меня?

Фанат, как потребитель эпохи постмодерна, не понимает: как же так, почему индивидуалист, плевавший на мир, вписался в им высмеиваемое общество? Никогда такого не было и вот опять. Тут мы не будем смеяться над простым парнем, не разглядевшим за либеральными пасквилями (мы не узнаём о содержании творчества Марка, но через его мировоззрение и идеи, а также через сравнение его образа с самим Оксимироном можем смело заявить о его либеральности) писателя-крикуна фигуру очередного селебрити без устойчивой позиции и жизненных принципов – в конце концов, он избавился от очарования и высказал кумиру всё в лицо по телефону. Толпы любителей Нойза МС* или Монеточки* пока не дорастают даже до такого уровня прозрения.

Благодаря Фанату, мы способны проследить путь Марка: парень из бедной семьи, с детства стал погружаться в творчество, прятался от серой действительность в красочных фантазиях. По натуре конформист – ныне автор, что высмеивал культ денег, стал завсегдатаем на вечеринках сливок общества и карманным поэтом горгородских властей. Уже в следующем треке «Всего лишь писатель» ему приходится идти на новое торжество по случаю переизбрания мэра; выпивка, наркотики и девочки идут в комплекте.

Да, сегодня очередная попойка у Фон Глиена по поводу переизбрания нашего «горячо любимого» мэра. Я твоё отношение к этому знаю, но сходить стоит. Только полегче с гором, а то сам знаешь...

– Голосовое сообщение в конце трека «Кем ты стал?»

И вроде как Марку очень не хочется покидать уютное гнёздышко, красоваться перед толпой, и даже Кира – его литературный агент, голосовые сообщения которой логически соединяют треки – давно знает об отношении писателя к ярмаркам тщеславия, но безвольному парню всё равно приходится послушно топать на гулянку. «Всего лишь писатель» – как бы ответ героя на вопрос «Кем ты стал?»; находясь посреди элитной горгородской вписки, он пытается оправдаться перед самим собой, дескать нету у него другого выбора, такова реальная жизнь, где нет эпических героев, освобождающих народы от тьмы.

Я не подхожу для борьбы со злом
Тут бунтари все обречены, как Авессалом
Я за добро, но я пишу книги, а в остальном
Да гори оно всё пламенем синим, ебись конём!
Страусиный приём, но куда мне лезть на рожон?
Я в городе на птичьих правах, мне здесь хорошо
Я не местный мажор, я, естественно, вижу всё
Мракобесие деспота, но у кого тут честный офшор?

Марк вписывается в систему, поскольку не верит в возможность противостоять авторитарной власти, видя живые примеры поражений мадзинистов и бланкистов – они терпят крах, все бунтари тут обречены. Его жизненная позиция логично вырастает в мысль «мы не тронем – нас не тронут», и с ней писатель отказывается влезать в политику, предпочитая отказаться от протестного творчества.

Взгляды Марка в первых песнях вполне соотносятся с его актуальным положением и мировоззрением, присущим либеральной интеллигенции. Он видит несовершенство Горгорода и описывает его в лирических монологах, но отказывается действовать, намеренно туша радикализм для сохранения индивидуального комфорта. Отсюда вырастает один из основных вопросов альбома – должен ли поэт быть рупором, может ли он сохранять статус творца, сидя в комфортной комнате и игнорируя остросоциальные вопросы вокруг него?Пока же, мы видим оторванного от жизни Марка, недовольного лишь бытовыми неудобствами: его принуждают ходить на ненужные вечеринки, его ненавидят за выбранную позицию нейтралитета. Из этого может вырасти нечто большее, однако без полноценного переосмысления Марком своих ценностей и своего отношения к обществу он останется бледным. Знаете ли, что ещё представляется бледным в первых треках? Критика горгородских порядков. Фанат в послании к бывшему кумиру, требуя от него осуждения властей, сам показывает посредственный анализ горгородских проблем, отделываясь лишь общими фразами.

Пусть, но если вокруг взят курс на войну с изменой
То не проповедовать бунт — хули, кощунственно
Эй, почему пока тут растут стены, мрут зеки
Судят за пару карикатур с мэром, врут слепо
Для тебя табу сделать вдруг слепок
С общества? Ты трус или просто сдулся нехуйственно?

Либеральные антиутопии продолжают ставить во главу угла невинно распятых индивидов, игнорируя голоса десятков тысяч, как будто главным конфликтом истории является конфликт между полицейским и недовольным оппозиционером, а не между патрицием и плебеем. Будто от Греции и Рима до СССР мы прошли через борьбу крестьянина за право критиковать царя, а не борьбу этого же крестьянина за землю, урожай, достойную оплату, низкие налоги, владение скотом и сельскохозяйственным инвентарём. Будто бы армия фермеров и рабочих Линкольна сражалась с плантаторами Юга из-за недовольства заводчанина количеством южан в Конгрессе, а не противостояния умирающего рабовладельческого и прорывного капиталистического производства в одной стране.

Об этом ещё давно было сказано таким же писателем, который, в отличии от Марка, видел мир куда более всесторонне, хотя во многом и был простым романтиком.

Рабочий полагает себя вправе рассчитывать хотя бы на минимально обеспеченное будущее; он полагает, что имеет право на известный комфорт для своей семьи; на то, чтобы спокойно растить детей, не терзаясь мыслью об их пропитании; на то, чтобы он, непременный участник трудового процесса, был вознаграждаем более справедливой долей продуктов труда; он хочет приходить домой засветло, чтобы вместе с женою сажать цветы в садике у себя перед домом; он хочет, наконец, чтобы сам этот дом не был похож на миазматические трущобы таких городов, как, например, Нью-Йорк,— трущобы, куда посторонний человек не может войти без отвращения.
– Хосе Марти, Трагические события в Чикаго.

II. Либералы поучают либералов

Наступает момент, когда герой по той или иной причине перестаёт идти на поводу у системы во всём. Он может потерять веру в неё и бросить вызов официальной идеологии; может начать сомневаться и работать на аппарат, но саботировать свою же деятельность; может попытаться осмыслить свою роль, растеряться и быть раздавленным жестоким миром, дающим счастье в подчинении. В любом случае, индивидуальные особенности авторских сюжетов не отведут нас в сторону от основных вопросов: для чего, каким образом и с чьей поддержкой герой бросает вызов системе? Эти же вопросы, осмысляемые политическими организациями, всегда рождали разные ответы в зависимости от идей отвечающего – либеральных, революционно-демократических, марксистских.

Например, как и против кого у Брэдбери сражается Гай Монтэг? Мир Монтэга построен на возведённых в абсолют канонах либерализма. Но надо понимать, что высшая степень экономического либерализма представляет из себя не то идеальное капиталистическое общество с честной конкуренцией и политическими свободами, каким его видели в XIX веке, а более реальное воплощение абсолютного либерализма – господство брендов и компаний, управление монополий каждой сферой общественной жизни, проникновение рынка и его правил в человеческое сознание для контроля над мозгом, цензура протестной риторики. У Брэдбери либерализм обеспечил себе и абсолютное идеологическое господство: его постулаты о свободе личности, возведённые в высшую степень, позволили элитам создать ультраиндивидуалистическое общество, где человеку не обязательно чувствовать счастье, любить, творить. Эмоции вполне можно заменить краткосрочными стимуляторами: телевиденьем, высокими скоростями, таблетками. Как не иронично, Брэдбери показал реальность современных неолиберальных концлагерей, хотя его книга была написана задолго до Рейгана и Тэтчер. Реальность 451 градуса даёт личности истинное освобождение: от эмоций, делающих тебя уязвимым; от природы, любовь к которой не позволяет беспрепятственно развивать науку и создавать машины; от привязанности к семье, вгоняющей в зависимость от близких людей. Есть только ты и твоя реальность, твои удовольствия.

Рядовые либералы, не знающие теории и практики своих же идей, тут же попытаются оправдаться: "но ведь мы стоим за свободу, не за уничтожение книг и тотальный государственный контроль!". Ну, давайте же обратимся к контексту написания романа.

Хлипкую аргументацию разбивает факт того, что 451 градус по Фаренгейту писался автором в первой половине пятидесятых, в разгар маккартизма – явления, когда в Соединённых Штатах шла охота на коммунистических ведьм. Маккартизм начали демократы. Хотя сенатор Маккарти и был на тот момент членом республиканской партии, истерию своими указами о «проверках на лояльность» взвинтил именно Трумэн и его либералы. Те же либералы, что приняли закон Тафта-Хартли, направленный против профсоюзов и свобод рабочего движения. Те же либералы, что приговорили к казни супругов Розенберг с целью укрепить антикоммунистические настроения. И те же либералы, что… сжигали марксистскую литературу в эпоху маккартизма. Не сильно важно, кем был отдельный поджигатель – демократом или республиканцем, ведь в пятидесятых их вновь, как и в другие исторические периоды, почти нельзя было отличить. В глобальном смысле они представляли из себя деятелей либерального порядка.

Либералы не понимают, что их единомышленники у власти исторически оправдывали подавлением «тоталитаризма»¹ те же самые «тоталитарные» методы, вредя невинным людям и ограничивая свободомыслие. Их актуальная теория умалчивает о сущности государства как инструменте подавления одних социальных слоёв другими. Отсюда произрастают комнатные иллюзии об отсутствии любого контроля и подавления со стороны тех, кто ратует за капитализм и свободный рынок, хотя апогей капитализма даёт контроль над государством акторам этого самого рынка. Кто сильнее – тот и будет командовать, на этом принципе росли либеральные и неолиберальные системы США и Британии – двух кузниц антиутопистов. В реальности абсолютной свободы не достичь, но либерализм обеспечивает тебе её от всего ненужного ему – от общества и коллектива. Государству крупного бизнеса необязательно принуждать тебя ко всему, оно воздействует мягкой силой, как рекламами зубной пасты или нейросетевыми роликами, после которых человек выключает мозг и воспринимает те же книги в штыки. Это мы и видим в сцене, когда Монтэг читает стихи для своей жены и её подруг – дамы не понимают их и не могут правильно осмыслить. Одна из них от подступивших эмоций бесконтрольно плачет, две другие, видя это, злятся на Уинстона и называют поэзию гадостью. Либеральное государство занимается естественным подавлением единиц радикалов, но в остальном действует на жителей мягкой силой и разрешает им жить для себя и в себе.

Для Брэдбери сжигание книг имеет двойной смысл. В его мире с книгой расправляются как с инструментом протеста и развития познания, поскольку государство хочет истребить критическое мышление. В то же время, книгу уничтожают как художественное произведение, как искусство. Народ должен быть отучен от прекрасного. Да и какой в нём смысл – зачем свинье культура и наука? Постмодернизм – квинтэссенция либеральной и неолиберальной культурной гегемонии – станет пределом её свиного хрюка. В постмодернизме можно не думать, не пытаться творить, не сохранять объективность формы, не стремиться к отражению реальности – всё это мозолит глаза сторонникам индивидуальных свобод, убивающим искусство с криками о доминации субъективности и индивидуальности авторской личности, об убогости произведений прошлого и о мудрой задумке приклеенного к стене банана.

Однако Брэдбери с половинчатым анализом реальности не смог понять, какими средствами и ради чего стоит бороться людям. Эта же половинчатость в поздние годы заставила его откреститься от критики маккартизма и стерильно сузить смысл своего произведения до противопоставления хорошей литературы и плохого телевиденья. Хотя роман изначально совершенно не об этом, и для погружения в его суть не надо быть семи пядей во лбу. Стоит просто уметь читать и понимать прочитанное.

Таким образом, исходя из основного фактора, рассмотренного в пункте I (социальное положение протагониста, его окружение, формирование его личности и идеологии), мы видим методы борьбы и конечные цели протагониста.

У Гая Монтэга из-за его описанной двойственности они заключаются в борьбе с цензурой, в попытках противопоставить бездушной системе чувство прекрасного и в идеалистических упованиях на неосязаемую красоту, способную проникнуть в душу каждого через чтение. Мир Брэдбери ужасен, но в нём люди сохраняют основные потребности. Они всё ещё остаются существами социальными, стремящимися к жизни и творчеству. Оттого в нём не может не родиться сопротивление. Оно в романе, однако, представляет из себя плачевный вид. Тактика сопротивления – создание ресурсов для просвещения и ожидание неотвратимой войны, после которой на руинах общества их идеология уж точно восторжествует. Не стоит и описывать утопизм задумки, он был уже неоднократно доказан историей. Сопротивление у Брэдбери не пытается расширять свои круги через сплочение и организацию людей, противостояние индивидуализму через привлечение широких масс. Профессорская хиппи-коммуна из конца произведения является маленьким кружком по интересам, члены которого даже начинают бессознательно верить в свою элитарность. Одно цитирование фрагментов известных книг придаёт им в глазах друг друга сакральности и интеллигентской общности. Неэффективное подполье, лишённой чёткой структуры, принципов коллективизма, привлечения масс терпит крах.

Мир индивидуализма Хаксли тоже представляет из себя апофеоз либеральной идеологии. Он намеренно оставляет на это излишне жирные намёки, прописывая в романе культ Генри Форда.

Общественная система, придуманная писателем, выращивает людей в пробирках и с рождения делит их на касты. Она имеет идеально отточенный алгоритм воспитания детей и прививания им нужных ценностей и подходит к каждой группе с индивидуальной программой, основанной на месте в иерархии. Такой отлаженный мир не способен родить организованное сопротивление, поскольку психология, сознание и ценности людей в нём полностью изменены. В мире Брэдбери, где людей пытаются ограничить, они продолжают восхищаться природой и литературой, когда сознание вступает в противоречие с губительной средой, не удовлетворяющей духовные потребности человека. В мире Хаксли человеку это реально не нужно. Он генетически модифицирован, низшие слои искусственно отуплены, конструкт свободы прекратил существование. Джон Дикарь видит это на личном примере, когда пытается спасти рабочих-дельт от сомы – наркотика, приносящего человеку счастье, умиротворение и размягчение мозга. Начиная выкидывать сому с альфой Гельмгольцем, он, однако, не добивается даже стихийного бунта – толпа хочет травиться таблетками и видит Дикаря как врага, лишающего их дозы. Эта бестолковая затея с нулевым эффектом приводит к аресту Дикаря, Бернарда и Гельмгольца за нарушение общественного порядка.

Стругацкие в «Обитаемом острове», в том числе за счёт контекста их персонажа, пытаются идти правильным путём. Примыкая к «террористам», Максим вскоре осознаёт, что их тактика партизанской войны и самопожертвования ради единичных вылазок для сноса быстро восстанавливаемых радиовышек достаточно нерациональна. Более того, как авторы с советским образованием, Стругацкие подходят к вопросу более материалистически, показывая: даже система, где правительство напрямую гипнотизирует и подчиняет народ через массовое облучение, не может стоять вечно из-за перманентных изменений в нашем мире и роли производственных сил. Страна Отцов ввязывается в войну и проигрывает, что приводит к столкновению конкурирующих элит и госперевороту. Как видите, у Стругацких присутствует больше понимания о политических процессах. В то же время, они портят развязку повести своим любимым приёмом о благородных чужеземцах из развитой цивилизации, извне приносящих освобождение угнетённому народу на более низкой ступени развития. Страна Отцов переходит под внешнее управление землян, среди которых и Максим. Deus ex machina прерывает логичное развитие антиутопичного мира.

Наконец, мы подходим к Эрику Блэру (он же Джордж Оруэлл) – псевдосоциалисту, давшему миру популярнейшую либеральную антиутопию.² Считая себя оппозиционером и борцом с цензурой, в конце жизни он стал, по выражению издания Коммерсантъ, «ябедником». Так называемый «список Оруэлла» с обвинениями коллег в приверженности коммунизму, переданный Блэром британскому правительству, стал одной из низших точек жизни автора. Блэр использовал свои связи и знания для вычисления «неблагонадёжных» людей и рукопожатия с правительством. Он снова подтвердил ненависть сторонников свободы к свободным политическим позициям, не отвечающим их стандартам. К концу сороковых, когда вышел магнум опус Эрика, тот совсем забыл, за что же сражался в Каталонии вдохновлявший его народ.

В «1984» Уинстон, знающий аппарат изнутри, видит несоответствия в пропаганде и хранит воспоминания о постоянных войнах и перемириях Океании с Остазией и Евразией. Однако Блэр не хочет использовать знания главного героя для агитации и народной консолидации, его цель иная – создать максимально злобный, тёмный, тоталитарный, зубатый, пыточный, унижающий человеческое достоинство мир с правительством, чьи отрицательные эпитеты можно расписать на целый лист. Блэру нужна была карикатурность для вычёркивания классового вопроса и размытия сущности правительственной системы – это был единственный способ полить грязью сразу всех и никого одновременно, добавив в сюжет Большого Брата-Сталина и Гольдштейна-Троцкого, попутно покритиковав западные бюрократии.

Либералы снова возразят: Оруэллу не был важен реализм повествования, он хотел оставить предостережение миру и обратить внимание на практики «тоталитарных» режимов. Незадолго до своей смерти он писал, что общество, подобное вымышленной Океании, может и не возникнуть на нашей планете.

Блэр правда писал такое. И для чистоты эксперимента мы даже согласимся: пускай убогие алогичные гиперболы созданы для сатиры, пускай он хотел развить идею из «Скотного двора» о дороге в ад, вымощенной благими намереньями. Тем не менее, сатира лишь в деталях, не в корне. Наш дорогой Эрик позиционировал роман всерьёз и прописывал сюжет с предостережениями вполне искренне. Тогда ответит ли нам автор, чему его научила Каталония? Как и ради чего стоит сражаться? Что ж, при рассмотрении романа находится прозаичный ответ: сражаться стоит за себя самого. Как? Гадить злой системе рисованием граффити на стенах.

Видите? Фраза про граффити тоже была сатирой – именно так она и работает. Это ироническое замечание вскрывает абсурдность сюжета Блэра и его представлений об оппозиции. Поскольку в сюжете Уинстон и его дама сердца Джулия уходят недалеко от граффити: бросив вызов режиму, по большей части в рамках протеста они занимаются сексом и поедают контрабандный шоколад, желая, сродни Монтэгу, абстрагироваться от мира и построить пряничный домик, куда можно сбежать, когда вокруг всё не по плану. Закрывать уши, слыша плач сироты, лишь бы наслаждаться, любить и трахаться (акцента на это в моём тексте не было бы без акцентов первоисточника). Таков либеральный путь борьбы «социалиста» Эрика Блэра против «тоталитарных» режимов.

И хотя Уинстон с Джулией вступают в сопротивление Океании, они делают это лишь от безвыходности, припёртые в угол. Мотив поступку – любовь; попытка стать частью Братства, в существовании коего они даже не полностью уверены – манифестация безысходности. После чего, в финальной трети романа вовсе оказывается: сопротивление – фикция. Уинстон не читал настоящие труды оппозиционера Гольдштейна, ту литературу создало правительство. За нарушение законов Океании О’Брайен – бывший коллега Уинстона – тратит часы и дни на пытки отступника. Упорно доказывая: сопротивления нет, выхода нет, изменений материи нет.

Но в романе есть и третья сторона конфликта – пролетариат, он же пролы. Подавляющее большинство населения Океании, работающее в самых неблагодарных местах, максимально притесняемое. Блэр и Уинстон устремляют на них свои надежды. Партия называет их «не людьми», однако нечто на задворках сознания Блэра, нечто молодое и прекрасное, из прошлой жизни социалиста, вызывает у него трепет и тихую любовь к пролам. Блэр, как отчаянно молящийся поп, для галочки пытается оправдаться перед собой, восславить в романе народные массы и признать их двигателем истории. Этому его учили толстые книги, учила Каталония. Однако карикатурный мир с телеэкранами в каждой квартире и пятиминутками ненависти сминает своего создателя и его сына – Уинстона. Уинстон подвергается мучительным пыткам, и О’Брайен вынуждает протагониста мысленно признать, что пролы бессильны и неорганизованны. Хотя Уинстон и не пытался организовать их. Кушая контрабандный шоколад, он уповал на пролов в душе, не шевеля и пальцем для работы с ними.

Где-то впереди, в переулке, услышал гул сотен голосов, женских голосов. Это был грозный крик отчаяния и гнева — низкое, громкое «О-о-о-о-о-!» гудело и нарастало, как удары колокола. У него подпрыгнуло сердце. Началось, подумал он. Бунт! Пролы восстали наконец! Он поспешил вперед и увидел толпу из двухсот — трехсот женщин у прилавков уличного рынка. Они напоминали обреченных пассажиров тонущего корабля — так трагичны были их лица. Как раз в этот момент общее отчаяние разбилось на сотни перепалок. Оказалось, на одном из прилавков продавали жестяные кастрюли. Непрочные, никуда не годные, но ведь посуды нигде не достать. И вдруг они кончились. Те, кому повезло, протискивались сквозь толпу со своими кастрюлями. Их толкали и шпыняли. Остальные шумно галдели у прилавка, кричали, что товар припрятали… Новый взрыв криков. Две обрюзгшие бабы, у одной из которых растрепались волосы, вцепились в кастрюлю и тянули ее в разные стороны, не жалея сил, пока не отлетела ручка. Уинстон с отвращением наблюдал за ними. И все же пусть ненадолго, но какой угрожающий рев исторгали эти три сотни глоток! Почему они никогда не кричат так, когда действительно стоит кричать?

Пролы – серая масса, они не могут сподобиться даже не забастовку. В Океании не существует забастовок. Лишь телеэкраны в каждой квартире и пятиминутки ненависти.

И Блэр идёт дальше. Он раскрывает реальную философию Партии через О’Брайена – носителя мерзости, бюрократии и двуличия Океании.

Я сам отвечу на вопрос. Дело в том, что Партия стремится к власти исключительно в своих интересах. Нас не интересует благо других. Нас интересует только власть. Ни богатство, ни роскошь, ни долголетие, ни счастье — ничто, только власть, власть в чистом виде. А что такое власть в чистом виде, ты поймешь сейчас. От всех олигархических групп прошлого мы отличаемся знанием того, что делаем. Все прочие, даже те, кто напоминал нас, были трусами и лицемерами. Немецкие нацисты и русские коммунисты были близки к нашим методам, но даже им не хватило смелости осознать собственные побуждения. Они делали вид, а может, даже верили, что взяли власть, вовсе не стремясь к ней, взяли на время, и что в ближайшем будущем человечество ждет земной рай, где все будут равны и свободны. Мы не такие. Мы знаем, никто и никогда не брал власть для того, чтобы потом отказаться от нее. Власть — цель, а не средство. Не диктатуру устанавливают, чтобы защищать революцию, а революцию делают для того, чтобы установить диктатуру. Цель насилия — насилие. Цель пытки — пытка. Так вот, цель власти — власть. Ты понимаешь меня теперь?

Блистательный ход «социалиста» Блэра! Злобный слуга Партии в лучших традициях карикатурных киношных злодеев раскрывает её коварный план, патетично бахвалясь перед читателем, насколько детьми были нацисты и «русские коммунисты» в сравнении с «тоталитарными» молодчиками Океании. Эрика тут нигде не охарактеризуешь как социалиста, даже утопического – постыдитесь перед Робертом Оуэном, в конце концов. Для Блэра нет системных кризисов, нет классов, нет роли производственной системы, нет ежедневного движения материи, нет самоорганизации, нет воспитания человека окружающей обстановкой, нет первопричин продолжительных войн, есть лишь власть ради власти. Ни ради богатства, роскоши и долголетия, которые, вообще-то, сегодня и наделяют индивида властью. Заколдованный круг и тёмный лес. Чиновники Океании для Блэра просто кучка ультрасадистских некрофилов. И править им суждено вечно, как говорит О’Брайен. Смять власть могут лишь пролы, но пролы не восстанут. Блэр и Уинстон молят их всё произведение восстать хотя бы стихийно, устроить локальный погромчик, а пролы всё немы.

В то время как критики часто ругают подростковые антиутопии по типу «Голодных игр» или «Дивергента», самая главная подростковая edgy антиутопия в истории этими же людьми восхваляется как гениальный труд. 1984 – невероятно отвратительное произведение. Отвратительно оно не пессимизмом и безысходностью, но узколобием Блэра и либеральным плачем Уинстона по несчастному народу, ради которого он не пошевелил и пальцем, предпочитая целоваться с Джулией. Так видит противодействие системе «ябедник» Эрик. И для его демонстрации он берёт идеального персонажа – мелкого слабовольного чиновника. Разумеется, он не смог бы построить такой же сюжет вокруг прола, прогрессивного писателя или безземельного фермера. Блэру плевать на движение материи, но неосознанное отражение её в романе всё ещё насмехается над автором.

А о чём же поёт Оксимирон в Горгороде? Наверняка жизнь в Лондоне должна была наполнить рэпера истинным английским духом и устроить ему спиритический сеанс с Эриком Блэром во сне, после которого певец свободы поклялся предшественнику нести его идеи в массы и дальше, разоблачая ложь и цензуру. Что говорите? Я ушёл от темы к неуместному сарказму? Хорошо, попробуйте мне запретить. У вас не получится.

Марк не лишён потенциала для развития. Он, мальчик с трудным детством из простой семьи, втайне презирающий диктатуру, ещё может преодолеть свой страх и стать трибуном. Вновь возникают вопросы: ради чего? какими методами? на чью поддержку будет опираться герой?

Действие методично развивается в следующих треках, давая больше данных. После вечеринки герой случайно сталкивается с девушкой по имени Алиса и влюбляется в неё. В ускоренном темпе описывается их растущая страсть и возвращение к Марку наслаждения, жизненных сил, вдохновения. Влюблённость как двигатель сюжета и стимул протагониста изменить взгляды – изначально не самый плохой троп, поскольку дорожка к изменениям в мировоззрении у персонажа имелась изначально, все люди, в конце концов, подвержены переменам. Протестная позиция Марка частично видна за самообманом в первых двух треках, Оксимирон закидывает удочку вполне сносно. Он не делает писателя оппозиционером с нуля путём любви, а именно позволяет ему развиться как оппозиционеру за счёт любви. Здесь присутствует художественно важная разница.

Достаточно сблизившись с Марком, Алиса ведёт его к некоему Гуру (его реальное имя не уточняется, но подозреваю, что его на самом деле зовут Константин С.) – местному авторитету, известному в политических кругах.

Я совершенно не хочу лезть в твои дела. Но та юная особа, с которой тебя видели под утро… Короче, будь осторожен.
(*Помехи*) …чается вплоть до знаешь кого? Гуру! Давай серьёзно: если она вдруг потащит тебя на фавелы или, не дай Бог, к нему, пожалуйста, не ведись на эту хрень про «переплетено». И на всю эту остальную эзотерику

– Голосовое Киры в начале трека «Переплетено»

Кира действительно осведомлена о взглядах Гуру и Алисы, однако не останавливает Марка силой и не бьёт тревогу, так как Гуру считается скорее стариком-конспирологом со сложными теориями, не несущими реальную угрозу для правящей элиты. Здесь же упоминаются и фавелы, подчёркивающие сильное социальное неравенство Горгорода. Кира не хочет, чтобы Марк видел жизнь простых людей и копил в себе возмущение.

Гуру с использованием достаточно базовой диалектики, видя новою пустую голову, быстро принимается пояснять Марку сложное устройств громоздких государственных систем.

Ведь всё переплетено: телик и террор
С церковью бордели, казино
Картель и детдом. Над мэрией темно
Где всей этой системе антипод, ежели с денег за дерьмо
Концерны делают патент на антидот?

Для нас в его словах нет ничего нового. И это действительно не является эзотерикой: Гуру проговаривает вполне себе базовые вещи о монополистическом капитализме, где власть делает бизнес на страданиях; создаёт болезни и требует денег за лекарства; ухудшая жизнь просто народа простого народа, само же порождает преступность, ухудшающую жизнь простого народа ещё больше.

Но чья наркоимперия, по-твоему
По артериям города гонит эти контейнеры с отходами переработки
Добытой под горою рудой, проданной за бугор
Пока дома, в лабораториях, из её же отходов путём обработки
Гонят в народ тот самый наркотик, что называется «Гор»?

Элиты используют труд народа, живущего в фавелах. Снабжая их, он впоследствии получает подачку, аналогичную соме у Хаксли – гор, который не обладает уникальными свойствами вдобавок к основным наркотическим, но быстро распространяется всюду и является завсегдатаем даже элитных вечеринок. Власть и мэр ничего не делают с гором – это легко производимый продукт, за счёт которого после сбыта руды можно получить двойную выгоду, особенно, когда есть спрос. Спрос берётся по тем же причинам – бедность людей, скверные реалии жизни, крупный показатель населения с маргинальным образом жизни. Это быстро наматывает на ус писатель, ещё больше рационализируя свою позицию сопротивления мэру.

Уже после возвращения в город он начинает развивать свои убеждения. Кира по телефону просит Марка посидеть с её сыном, и тот занимается этим, в невинной манере колыбельной песни осмысляя для себя события за окном.

За окнами холодный макрокосмос
Масса мокрых спин, промозглый дым, встаёт, гора наростом
Под ней руда, камней обвал, сверху кварталов гроздья
Банды, наркота, жандармы варварски винтят подростков
Ты ещё мал и не подозреваешь
Как подозреваемых снимают сотни скрытых камер
Я — не пассионарий, чтобы в каземате прозябать
Но то, что назревает, называется «концлагерь»
Сгущаю краски, завтра новый бой за
Бабки, территорию, контроль, и каждый в роли войска
Вокруг тебя недобрый мир, его террор и боль вся
С головой укройся, крепко спи и ничего не бойся

Мы опустим этическую оценку нашёптываний маленькому ребёнку песни об ужасах повседневной жизни. Отметим иное: риторика Марка после возвращения от Гуру становится не только более радикальной, но и более осмысленной. Теперь туда добавляются тезисы о тяжёлой доли рабочих, о конкуренции бизнесов. Вслед за треком «Колыбельная» в песне «Полигон» Марк, уложив ребёнка Киры, принимается дописывать свою новую книгу. Бунт и любовь к Кире дают ему новые силы и заставляют его взяться за перо, чего он давно не делал.

Какие-то шуты на потешном столбе висят
Тут нечего ловить, не задерживай беглый взгляд
Ты лучше посмотри, как там реет победный стяг
Весёлый кинофильм просто великолепно снят
Тут лести нет, как пятна на белой стене
А если видишь бедность и гнев, то дело в тебе

«Полигон» иронизирует над государственной пропагандой. Он преподносит тёмные стороны Горгорода как нечто обыденное, «допустимый урон» для власти, всегда способный быть перекрытым красивой кинопропагандой. Поскольку трек является как бы прочтением нарратива новой книги Марка – он отражает его новое виденье сложившейся в городе ситуации. И здесь мы начинаем понимать неладное. Раскрытие мира и указание на бедность несколько ввели нас в транс, но он спадает достаточно быстро: мы всё ещё не нашли объяснения методов и целей борьбы с системой. В графу цели мы не можем вставить ответ «свергнуть власть», поскольку он слишком общий, в оппозицию власти встаёт каждый персонаж, а вот как он видит власть, процесс её свержения и его итоги – надо ещё выяснить. Умные ребята, отмечая закономерности, уже знают ответ, а я вернусь обратно к «Колыбельной» для приведения другого отрывка.

Где-то лунатик крутит радио
Оттуда голос мэра призывает взять и покарать их
Кого конкретно — без понятия
В городе казни, власть и плутократия переплетаются в объятиях

Марк говорит про мэра и город казни. С анализом абзацев социально-экономической направленности мы не должны упускать, что бедность у Марка, как бы, идёт добавочным пунктом. На первое место он ставит тиранию, разжигание ненависти, безумные репрессии и винит во всём как мэра, так и правительство с элитами в целом.

Вперёд! Силёнки в кулак, верёвку берём
На приговорённых тряпьё, народ во всю глотку орёт
Эшафот и мешок — замолчит череда бесед
Нелепые лохи недовольны всегда и всем

Снова миллиарды сражённых террором горожан подают свой голос. Как бы не был мерзок террор, у него всегда есть конкретные мотивы и обстоятельства. Есть конкретные мотивы и обстоятельства у организующих его элементов, строящих удобную систему ввиду социальных сдвигов и напряжённости. И если Монтэг со своей подменой ключевого элемента был хотя бы революционен относительно всей системы потребления и духовной нищеты, предлагая уничтожить её и вернуть господство прекрасного, Марк революционен отчасти – его радикализм касается мэра и его свиты, ответственных, по мнению писателя, за 7 смертных грехов. Он видит гиперболизированный Иноагентом террор и пропаганду, после чего думает, будто свержение мэра логичным образом разрешит все проблемы. Гуру упоминал про олигархов, торгующих гором. Следовательно, без друзей мэра у власти не будет гора. Не будет и бедных районов, и ужасных условий труда на производстве руды... по всей видимости. Ведь мэр организует террор, а без мэра террора не будет, случится свобода слова. Покорные чиновники распространяют ненависть и способствуют продаже наркотиков, а без чиновников наркотиков не будет, случится экономический бум. Все эти размышления, выводящиеся нами из акцентов в треках, очень напоминают сегодняшние рассуждения антитрампистов, когда люди не могут осознать генезис избрания и безнаказанной политики Трампа, но после каждой негативной новости стараются подковырнуть его и показать презрение к лояльным ему республиканцам. Стоит устранить Трампа, и мы вернём старую добрую Америку, никогда не погрязавшую в терроре, расизме, милитаризме, неравенстве...

Всё это приводит к полноценному выступлению. Марк с новыми друзьями-радикалами и Алисой готовится к дню X. Писатель пишет последнее произведение и ожидает броска на цитадель мэра, о чём повествует песня «Накануне».

Ведь завтра перевернёт всё, завтра пара человек не вернётся
Домой, ведь там, стопудово, тесные гнёзда
Для тех, кто свято верит в место под солнцем
Для тех, кто не мог наглядеться на звёзды
Тех, кто к перевалу бездны пойдёт сам
Без двух часов, и скоро действо начнётся
Деспот на горе мишенью боёв стал
Зря, надо было бегством спасаться
Эх, ночь продержаться, как в песне поётся
Эх, день простоять.

Конкретно здесь очень хорошо подчёркивается авантюрный романтизм Марка. Особенно примечательно выражение «место под солнцем», как бы намекающее на его тайные желания.

Как планируют штурмовать гору деспота – не уточняется. Но несмотря на отсутствие знаний о характере антиправительственного выступления, мы можем логически выявить его.

Разумеется, Марк не шёл к мэру как террорист-одиночка. С Марком явно его оппозиционные соратники – не Гуру, оставшийся на месте, но товарищи из тайных организаций. Вполне вероятно, закадровые организации могли спровоцировать волнения, подбив массы на это. Однако насколько бы не были потенциально возможны разные варианты событий, у Оксимирона в голове есть итоговая картина свержения власти.

Я выхожу на улицу — все только и говорят о том, что ты замешан в заговоре против мэра. Я обзвонила всех — никто не знает, где ты. Прибежала к тебе — тут дверь открыта

– Голосовое Киры в начале трека «Слово мэра»

Самая важная информация всегда содержится в самых крошечных проговорках. Кира упоминает заговор против мэра. Следовательно, Марк и сопротивление готовили верхушечный переворот, логично развивая предшествующую выведенную нами мысль о выставлении одного человека и его свиты в роли демонов, требующих изгнания. Кира, как последовательная прислужница правящих классов, говорит о заговоре не с целью презрительно охарактеризовать революционные события. Подобными элементами реальные революции и восстания масс распознаются быстро, они видят их генезис, ведь иначе глупые элиты свергались бы по щелчку пальца. Но глупые долго не живут и прочные диктатуры не выстраивают, элиты в своём деле хитры и коварны. Даже если заговор сопровождался демонстрациями или забастовкой, конечной целью сопротивления был заговор. Переворот с целью избавления от конкретной фигуры, люстраций в её окружении и постановкой себя на пустое место. Именно в этот момент Марка, как участника группы, ловит охранка и доставляет лично к мэру. Писателя ждёт смертная казнь за измену.

III. Индивидуалист и коллективист перед судом диктатора

Марк проиграл. Он сам стал тем «обречённым бунтарём», тактически не уйдя далеко от мадзинистов и бланкистов. Писатель не сделал выводы как надо сражаться, кого надо мобилизовать, какие общественные противоречия подчёркивать, к чему стремиться. Но на этом моменте слово берёт горгородский мэр – буквально, дальнейший трек называется «Слово мэра» и исполняется от лица лидера Горгорода.

Ну что сказать, я вижу кто-то наступил на грабли
Ты разочаровал меня, ты был натравлен
Гора как на ладони под нами, смог с дымом над ней
Может, вина? У меня вполне сносный виноградник

Сразу смотрим на конкретные слова. Мэр не видит в Марке угрозы, общается с ним до боли деликатно. Если писатель его «разочаровал» – значит раньше градоначальник его всерьёз уважал. Нельзя разочароваться в человеке, который безразличен. Мэр не рассержен, не садистски рад, а просто констатирует сухое разочарование. Обратите внимание: только что произошла попытка заговора, другие авантюристы ещё не пойманы и не рассеяны, за сценой со стороны наблюдает простой народ. Сможете ли вы представить такое же свойское общение Джорджа Пульмана с Юджином Дебсом в разгар забастовки железнодорожников, когда в рабочих стреляла полиция, а они громили собственность компаний-угнетателей? Мог бы подполковник Иванов галантно вести переговоры с Гавриловым и Шотманом в разгар Обуховской обороны с позиции превосходства и лести? Вопросы риторические.

Мэр вполне себе понимает сущность Марка. У них с писателем остаётся классовая солидарность, и он давит на неё, видя, что протагонист не народный заступник, а обычный бунтовщик из конкурентных элит. Конкурирующие элиты и акторы политических процессов могут выступать против классово близкой власти, в открытую бороться за отмену закручивания гаек, демократизацию, изменение экономической политики, даже свержение лидера-популиста. Но они делают это исходя из своих стимулов: кто-то представляет интересы теснимых промышленных отраслей и отстаивает их; кто-то хочет прорваться к кормушке из рядов промежуточных элит; кто-то ратует за демократизацию для обеления образа страны в глазах иностранных правительств и их корпораций, способных снять санкции и возобновить инвестиции в случае смены власти; кто-то, как Марк, был натравлен. Или желал побунтовать ради личного комфорта в новом обществе. И рокировка акторов никогда качественно не изменяет жизнь простого народа.

Оксимирон, помимо прочего, совершил фатальную ошибку – скопировал сцену с аудиенцией протагониста у мэра из книги Хаксли. Там после инцидента с рабочими Джона, Гельмгольца и Бернарда хватают и приводят к Главноуправителю Мустафе Монду. Дикарь вступает в словесный поединок с Мондом, где сталкиваются два мировоззрения. Но не само вдохновение образами Хаксли стало оплошностью Иноагента. Он ошибся, когда отказался углубляться в суть произведения британца и применил его тропы к совершенно иной ситуации. В Дивном новом мире Монд действительно так же и подходит к задержанным с позиции превосходства, и играет роль мудрого отца, и отрицает осознанность у масс, и противопоставляет сопротивлению благоденствие и гедонизм. Однако до самого конца ему не получается переубедить Дикаря и уничтожить его позицию. С альфами Мирового Государства – Бернардом и Гельмгольцем – Монд решает вопросы достаточно быстро, отправляя их в ссылку. На этом моменте Бернард, который в первом акте повествования казался нам основным протагонистом, был в центре внимания, играл в антиутопичном мире роль вольнодумца и девианта, бросается Главноуправителю в ноги с мольбами не трогать его.

Слова эти побудили Бернарда к действиям бурным и малопристойным. — Меня сошлют на остров? — Он вскочил и подбежал к Главноуправителю, отчаянно жестикулируя. — Но за что же? Я ничего не сделал. Это все они. Клянусь, это они. — Он обвиняюще указал на Гельмгольца и Дикаря. — О, прошу вас, не отправляйте меня в Исландию. Я обещаю, что исправлюсь. Дайте мне только возможность. Прошу вас, дайте мне исправиться. — Из глаз его потекли слезы. — Ей-форду, это их вина, — зарыдал он — О, только не в Исландию. О, пожалуйста, ваше Фордейшество, пожалуйста… — И в припадке малодушия он бросился перед Мондом на колени.

Бернард сваливает вину на двух товарищей и хочет остаться в комфортных условиях проживания, а не лететь в Исландию. Это становится кульминацией затмения его персонажа, который с первых страниц рисовался нам как эгоист, любитель чужого внимания, слабохарактерный филистер, мещанин. Даже на фоне Гельмгольца – равного ему альфы-вольнодумца – он выглядел более тщеславным отрицательным персонажем. Собственно Гельмгольц и воспринимает свою ссылку более спокойно – ему в романе дана роль интеллигента-романтика, осознающего свою индивидуальность и размышляющего о мире.
Сам Дикарь превосходит всех. Он рос в других обстоятельствах и познавал мир иначе. Вытащенный из изолированных мексиканских резерваций, где его растили индейцы, он ощутил тот самый дух коллективной силы, взаимопомощи, свободы и народной культуры. Он не просто читал Шекспира, запрещённого в Мировом Государстве, он воспитывался в человечных условиях, естественных для нашего вида. Конечно, здесь на Хаксли повлиял знаменитый архетип «благородного дикаря», существование которого позволило автору противопоставить идеализированную дикость гниющей цивилизации. Но это сейчас не играет роли в нашем повествовании.

Важно другое: Джон попадает в мир, организованный на совершенно иных началах. Здесь низшим кастам генетически занижают интеллект, людей делают близнецами, культура, религия, философия уничтожены почти для всех. В отличии от сказочки Блэра, тут пролы действительно не восстанут, поскольку они не понимают сам концепт свободы, они воспитываются в обществе, где печаль можно подавить таблетками сомы, а любовь низведена до вожделения. Это мир гипериндивидуалистического потребления, где не имеет значение ничего кроме личного удовлетворения человека и культа науки. Оттого ещё смешнее видеть, как «мыслители» вроде Людвига фон Мизеса посчитали мир Хаксли сатирой на «утопический рай социализма», к которому стремятся левые. Возможно, если бы дегенеративный маразматик хотя раз за жизнь всерьёз прочёл те труды, которые он убого пытался критиковать большую часть карьеры, он бы увидел там тезисы о всеобщем просвещении, культурной революции, всестороннем развитии индивида, привлечении обычных крестьян и рабочих к организационному управлению, развитии народного искусства, взаимопомощи. То, что в строгом кастовом обществе с массовой наркоманией и поклонением Генри Форду Мизес видит социализм – доказательство клинического идиотизма «экономиста» и его искажённого восприятия окружающей реальности. Вполне возможно, Мизес в такие моменты сам находился в трипе после употребления сомы – этот вопрос ещё предстоит раскрыть историкам.

Понимая коллективизм не в вульгарной западной трактовке, а в реальном значении слова, мы обнаружим, что истинным коллективистом в романе является Джон Дикарь. Хотя Мировое государство внедряет в людей нелюбовь к одиночеству и строит их общественную жизнь на постоянных контактах друг с другом, это в реальности не является коллективизмом, как карандаш не является ручкой, хотя и тем и тем можно писать на бумаге. Коллективизм – не обезличенная серая толпа; не переработки людей в Японии ради благополучия корпорации; не отказ от своих навыков, талантов, мнений для мнимого единства. Коллективизм представляет из себя взаимопомощь, решение тяжёлых проблем с участием других людей, которые любят и ценят вас; коллективизм – умение ценить прекрасное общество вокруг себя, а не пытаться спрятаться от него. Жители мира Хаксли не знают любви, дружбы, им чужда организованность, взаимопомощь, они не отдали бы бескорыстно половинку батона не евшему коллеге. Их не колышут чужие эмоции и чувства. Альфы, как главная каста, зациклены на себе и своём комфорте. Они вступают в беспорядочные половые связи, но не испытывают привязанности. Они не видят в Дикаре человека и делают его местной знаменитостью за счёт необычности героя. Им он ценен как блестяшка, как необычное развлечение, но его чувства Альфы не берут в расчёт, ставя превыше них своё удовлетворение и получение ощущений в моменте. И конечно, они абсолютно безразличны к дельтам и эпсилонам, живущих в условиях узаконенного рабства. Неспроста, в отличии от маразматика Мизеса, Хаксли видел наступление Дивного мира именно на Западе уже годами после, в период Холодной войны. Хотя роман британца был создан как ответ западным произведениям-утопиям, его Мировое Государство не разбивает в пух и прах научный социализм, нанося удар именно по идеалистическим и романтическим представлениям Уэллса и компании о чудесном мире стабильности и благоденствия. Его реальный протагонист – коллективист, жаждущий лучшей доли для людей, взращённый коллективистским общинным строем. В противовес ему ложный протагонист – индивидуалист Бернард – не может и помыслить о лишении доступа к своей богемной жизни. Он рабски молит Монда не отправлять его в ссылку и срывается на плач. Прекрасный пример для подражания, что и говорить.

Он любил Бернарда, был благодарен ему за то, что с ним единственным мог говорить о вещах по-настоящему важных. Однако были в Бернарде неприятнейшие черты. Это хвастовство, например. И чередуется оно с приступами малодушной жалости к себе. И эта удручающая привычка храбриться после драки, задним числом выказывать необычайное присутствие духа, ранее отсутствовавшего. Гельмгольц терпеть этого не мог — именно потому, что любил Бернарда.

– Гельмгольц описывает Бернарда в первом акте романа

Так почему же Дикарь, хоть и не отказывается от своих убеждений, оканчивает дискуссию с Мондом в патовом положении? И почему Главноуправитель, подобному горгородскому мэру, буднично общается с радикалом? Потому, что Монд не видит в Дикаре символ сопротивления и врага системы. Будучи знакомым с философией, литературой прошлого, историей он общается с Дикарём на равных и способен проанализировать его аргументы, но не видит путей развития этих аргументов в Дивном мире. Джон для него – ошибочно попавший в цивилизацию рудимент старого мира, такой же диковинный, как конструкт бога или свободы. Персонажи антагонистичны, но элитарий Монд не видит смысл развивать антагонизм до состояния конфликта, вражды, ненависти, поскольку Джон – будто бы аномалия, попавшая не в то место. Точно так же беззлобно, скорее снисходительно и удивлённо, мы бы общались сегодня с человеком, говорящим на Древненовгородском диалекте и агитирующим за восстановление этого самого Новгородского государства. Главноуправитель совершенно равнодушен к желаниям Джона – его требования давно бессмысленны для генетически модифицированного стерильного мира. И отсюда, он не может воспринять философию Дикаря как угрозу в отношении себя и Дивного мира.

— Иначе говоря, вы требуете права быть несчастным, — сказал Мустафа.
— Пусть так, — с вызовом ответил Дикарь. — Да, я требую.
— Прибавьте уж к этому право на старость, уродство, бессилие; право на сифилис и рак; право на недоедание; право на вшивость и тиф; право жить в вечном страхе перед завтрашним днем; право мучиться всевозможными лютыми болями.
Длинная пауза.
— Да, это все мои права, и я их требую.
— Что ж, пожалуйста, осуществляйте эти ваши права, — сказал Мустафа Монд, пожимая плечами.

У Оксимирона ситуация совершенно противоположная. Мэр только что пережил попытку заговора и почти лишился власти, а Горгород – мир, вполне понятный нам, где есть и культура, и религия, и протестные настроения, и недовольство социально-экономическим неравенством. Однако хитрый мэр быстро узнаёт знакомое лицо Марка и воздействует на писателя нажатием правильных рычагов. В отличии от Джона, Марк, образованный лучше дикарей-индейцев, получает от мэра поглаживание по головке ввиду их классовой солидарности и индивидуализма писателя. Мэр понимает, что бунтовщика можно и простить – всё-таки он безвреден и не способен противопоставить что-либо напору аргументов.

Горный воздух, спорт и здоровье, курорт, игорный дом, двор торговый, фуд-корты
Добро пожаловать в Горгород
Эталон комфортного отдыха, гольф, аквадром и кёрлинг
Добро пожаловать в Горгород
Мировой гандбольный рекорд, ипподром и соборы, боулинг
Добро пожаловать в Горгород
Мой народ не хочет реформы, когда повторно накормлен
Добро пожаловать в Горгород

Мэр перечисляет внешнюю роскошь, делая акцент на форме, поскольку знает, что Марк и ему подобные бессознательные люди купятся на картинку. Джон Дикарь на месте писателя бы посмеялся над этими фудкортами и гольфом, как над инструментами для продвижения потребления. Потребления, доступного конкретно городским элитам. Жители упомянутых в альбоме фавел вряд ли имеют доступ к кёрлингу, да и не нужен он им – им важнее достать еды на завтра. Однако Марк – не голодающий и не перерабатывающий бедняк, его купить очень легко. Он не жил в рабочих кварталах после получения популярности, не интересовался жизнью народа и не понимает глубинных противоречий Горгорода. Его линия аргументации была выписана в «Колыбельной» и «Полигоне», а читая её, мы видим лишь абстрактные утверждения о казни мучеников и государственной пропаганде ненависти. Простите, но это никуда не годится.

Тебе промыл мозги идиот под горой
«Всё переплетено» — который год анекдот с бородой
Конспиролог-изгой — мы с Гуру знакомы с тех пор
Как этот горе-воин был чиновник, чьё слово — закон

Далее мэр наносит удар по уверенности Марка ещё больше. Мало того, что писатель был оставлен соратниками, он узнаёт и правду о своём Гуру. По глубокой иронии, бессознательное отражение действительности снова посмеялось над автором, ведь история Гуру синонимична карьере иконы либеральной оппозиции – ныне скончавшегося Алексея Навального**, ставшего гуру-обличителем для либералов после исключения из легальной оппозиционной партии «Яблоко» и неудач в других системных движениях. Конечно Оксимирон здесь не отсылается на Навального, к которому он сам относится с пиететом, и тем не менее этим мазком он неосознанно раскрывает реальное лицо Горгородского сопротивления – лицо борьбы конкурирующих элитариев и им сочувствующих, приправленной благородными словами о свободе, демократии и прекращении террора. Окончательный удар по Марку мэр наносит в завершении своего монолога.

Пойми, писатель, ты хороший парень
Но с плохой компанией связался. Не нарочно твари
Бросили тебя, едва запахло гарью. Глянь, на горизонте рассветает —
У нас даже солнце под ногами. А?
Учти, тебе на сей раз повезло: карьера
Здоровье, свобода — всё цело. Но вот те слово мэра —
Второго шанса нет. Короче, берегись
Если снова дотронешься до моей дочери Алисы

Алиса, втянувшая парня в политику, всё это время была дочерью мэра. В отличии от О’Брайена, она не манипулировала писателем, играя за обе стороны – позиция Алисы вполне искренняя. Но её реальное происхождение в купе с индивидуализмом и богемной жизнью подтверждает тезисы о противостоянии группок внутри элит. Алиса и Марк – не революционеры, а молодые ребята, самовыражающиеся через бакунинский абстрактный бунт против системы. Для них борьба с властью – не дело освобождения народа, не дело прогресса, не дело совершенствования мира. Они лишь пытаются спастись от перенасыщения и одиночества, делающего их несчастными. Атмосфера грядущего бунта частично вернула Марка к жизни, позволила ему выбраться из пучины уныния и перенасыщения, но провал авантюры тут же подкосил стихийного поэта. Вдохновение вновь испаряется, лозунги застревают в горле.

На этом моменте разочарованный во всём Марк получает помилование от мэра. Конечно же он был морально сломлен и полностью нейтрализован диктатором. В то время как коллективисты вроде Джона Дикаря или Максима цепляются за свои убеждения до последнего, сражаются в безвыходных ситуациях, испытывают искреннюю любовь к жизни, индивидуалисты из романов Замятина и Блэра ломаются под давлением диктатур как спички. Индивидуалист Уинстон перед судом диктатора предаёт свою любовь к Джулии и перевоспитывается в хорошего гражданина. Горгородский индивидуалист Марк перед судом диктатора теряет свой стержень, отказывается от дальнейшей борьбы и направляется в сторону дома. Оксимирон, перенимая у британцев тропы, совершенно не понял сцену диалога Дикаря с Главноуправителем, но по чистой случайности отлично применил реализм в «Слове мэра» для создания правильных образов, правильной динамики сил и правильной развязки трека.

IV. Желание свободы без желания бороться за свободу

Я! Я! Я! – о своей фигуре
Весь написанный материал
Ты так много пиздишь о культуре,
Но хоть где-то её осмыслял?

– Слава КПСС Оксимирону, 2017 год

Звучит предпоследний трек под названием «Башня из слоновой кости». Разбитый Марк направляется домой. С первых же строк он показывает, что ничему не научился и остался таким же ограниченным индивидуалистом.

По асфальту, мимо цемента
Избегая зевак под аплодисменты
Обитателей спальных аррондисманов
Социального дна, класс- и нац. элементов
Мимо зданий муниципального центра
И статуи вице-мэра, насвистывая концерты
Я спускаюсь, беспрецедентно оправданный
Лицемерно помилованный, тридцатилетний
Бля, меня явно любит Вселенная
Не знай меня все, я вряд ли бы уцелел там
Но, видимо, мэру надо улице бедной
Продать было милосердие да правосудие щедрое — хер знает
Я живой, спасибо фортуне
И балансирую через пропасти на ходулях
Иду, сутулясь и подпрыгиваю, как дурень
Сквозь судьбы и бури к неуловимой Ultima Thule

Сейчас его не волнуют глобальные итоги их авантюры, за которую будет расплачиваться кто-то другой, менее любимый горгородской публикой. Его не интересуют судьбы друзей, репрессии против соратников. Он не задаётся вопросами, вытекающими из внутреннего повествования альбома: а сколько горгородцев мы обрекли своей неудачей? полетят ли головы после провального переворота? что дальше делать жителям нищих кварталов? Марк рассуждает о судьбе себя любимого и пускается в пережёванные прошлыми треками размышления о нелёгком детстве, тяжёлой доле, ужасном мире. Подходя к концу пути развития героя, писатель рассуждает: так может ли творец жить в башне из слоновой кости?

Ты ответь на такой вопрос мне
Может ли творец жить в башне из слоновой кости?
Вхожим быть в дворец или яро против вельмож
Или сохранять свой нейтралитет?

Рассуждение не до конца верное. На первый взгляд, здесь подразумеваются две крайности Марка – из начала альбома, когда он ходил на вечеринки богемы и из середины, где он примкнул к радикалам. Но в реальности, до встречи с Алисой и резкой политизации он сохранял тот самый нейтралитет, хотя был вхож в высшее общество. В конце Марк остаётся в той же точке, что и в начале, принимая стоицизм и готовясь начать новую жизнь в старом мире. По факту, он вновь демонстрирует свою черту конформиста, известную нам ещё с первых треков альбома. Он никогда не видел в народе великой силы, он никогда не понимал противоречий борьбы имущих и неимущих до конца – вот причина, по которой Марк так легко разочаровался в радикализме и вернулся к приспособленчеству стоика. Он остался зациклен на себе и замкнут в пределах лабиринта индивидуализма.

Способен ли поэт жить в башне из слоновой кости? Мы однозначно говорим – нет. Поэт может стараться очерчивать грани остросоциальности и держаться подальше от спорных тем. Курьёз в том, что со временем спорных тем будет становиться всё больше, а для понимания и отображения даже не до конца спорных нужно обладать не просто художественными навыками, но точнейшими представлениями об актуальной реальности. Попытка принуждать поэта писать в определённом ключе или его личное желание стелиться под власть с хвалебной риторикой – яд для искусства. Таким же искажающим реальность ядом будет и молчание, попытка законсервироваться, с нейтральным лицом оценивать все события за окном. Поэт имеет право быть тенденциозным к конкретным классам, но тенденциозность в отношении меньшинства повлияет на произведения не лучшим образом, поскольку жестоко исказит действительность и уничтожит художественный патриотизм. Подавляющее большинство великих поэтов в российской истории были патриотами, трибунами и защитниками народа не потому, что к этому их сподвигло ремесло. Скорее наоборот: именно настоящий патриот, трибун и защитник народа хранит внутри себя семена, позволяющие ему до конца освоить ремесло поэта. Пушкин и Лермонтов были дворянами, но это не мешало им выражать патриотическую позицию и видеть проблемы 9/10 населения России. Слыша о патриотизме Пушкина, не надо воспринимать этот термин, как и коллективизм, искажённо, в современном медийном понимании слова. Пушкин был патриотом, но не верноподданным и не соловьём на службе николаевской России.

Даже поэты с интеллигентским образом жизни и любовью к сомнительным жанрам навроде символизма хранили эти семена внутри, живой пример чему – Блок. Революция 1905 года повлияла на писателя и направила его таланты на пользу народных сил, позволив создать мощные стихотворения по типу «Я ухо приложил к земле…». Но пика своего мастерства Блок достиг после Октябрьской революции – в блистательной поэме «Двенадцать». Поэтом по форме своей деятельности – за счёт создания стихов – может называться всякий, но считаться Поэтом в истинном значении слова могут лишь немногие. И они не способны жить в башне из слоновой кости, они скорее пожертвуют своим благополучием ради спасения из неё.

Так вопрос раскрываю я, с уверенностью, что множество единомышленников поддержит эти слова. Видим ли мы подобные размышления в Горгороде? Нет. Ни «Башня из слоновой кости», ни какой-либо другой трек, например «Всего лишь писатель» или «Полигон», не пытается нырнуть так глубоко в одну из основных тем альбома. Мы получаем лишь смешение абстракций и словесно-мыслительный поток Марка о его нелёгкой жизни и трудности совершаемых выборов. Желающий называться поэтом Марк уделяет подавляющее большинство времени саморефлексии, которая действительно встречалась у многих поэтов, но не превалировала, особенно в моменты величайшей социально-политической напряжённости, над остальным. Это ещё один слой образа слабохарактерного индивидуалиста.

В конце трека в протагониста стреляют. Он не добирается до дома, умирая на улице. Вопрос о личности убийцы остаётся неразрешённым, но он, честно говоря, не оказывает влияния на наш анализ – это не более чем отстранённый фансервис для слушателей Оксимирона. Постмодерн любит ставить в своих сюжетах случайные вопросы, на которые специально не даются ответы, лишь бы раздуть ажиотаж вокруг них и заставить людей бессмысленно теоретизировать. Не имеет значения, кто убил Марка – Кира, Алиса, Фанат, Гуру. Его могли застрелить хоть случайные горгородские гангстеры – в этом и то нашлось бы больше смысла ввиду социального фактора. Важнее не кто совершил действие над Марком, а что стало с Марком – он погиб; история его персонажа завершилась.

Эпилогом альбома становится песня «Где нас нет», представляющая из себя нечто вроде предыстории. История мира Горгорода завершается на моменте убийства Марка, а «Где нас нет» – последняя написанная Марком книга, повествующая о детстве писателя и Алисы. Оксимирон от политической драмы пытается перескочить к социальной, снова нажимая на потёртую кнопку – описание трагичной жизни бедного писателя. Мы слышали её в одном треке, в другом, в третьем – необходимо всунуть её и в четвёртый, иначе слушатель не поймёт всей боли Марка.

«Всё разворовали, а бывал непобедимым»
«Ваш ребёнок замкнут и не ладит с коллективом»
«Марш в детский сад!» «Дружный класс». «Дважды два»
«Раз на раз, баш на баш». «Чё, зассал? Не пацан?»
«Токо глянь на себя, тут фингал, там синяк
Хулиган! Стыдоба! Как ты смел, кем ты стал?»
«Мой-то? Да всё в облаках, как в детстве, витает»
«Ты ничем не лучше других, чудес не бывает»
«С нею? Да без шансов, он же пугалище с виду!»
«Хули ты всё умничаешь, сука, ты, чё, пидор?»

– Краткое описание трудного детства Марка Оксимироном

«Завтра важный этап: частный пансионат
Её нрав исправит, как высококлассный остеопат
Раз так страсти кипят, её враз тут остепенят!»
«Почему про отца твердят, что он властный социопат?»
«Гляньте-ка, вон та самая новенькая, любуйтесь»
«Погоди, дитя, после школы пока побудь здесь»
«Пастор поцеловал? Лазал под сарафан?»
«Не сопротивляйся, дитя, все дела во славу Творца!»
«Сам не тиран и деспот, но надо знать своё место
А ты непутёвая недотёпа с самого детства
Я даю на роскошь, новшества — тебе недаром!
Эта тварь из отбросов общества тебе не пара!»

– Краткое описание трудного детства Алисы Оксимироном

Предыстории Марка и Алисы вскрывают нам последнюю проблему либеральных антиутопий – их протагонисты являются слабохарактерными одинокими личностями. Иноагент за всю свою карьеру, как многократно ему вменяли, не вышел на новый смысловой уровень, продолжая в каждом альбоме постоянно упоминать о своей тяжёлой судьбе (в данном случае о судьбе персонажа, с которым Оксимирон очевидно себя ассоциирует), о болезненном пути к славе, о борьбе против всего мира.³ В рэпе данная тема достаточно популярна, однако идейно рэп никогда не был пустым бахвальством и самолюбованием. Когда Эминем в треке The Real Slim Shady восхваляет свой сценический образ и красуется перед публикой, мы можем взглянуть на контекст и понять – это является сатирой, гиперболизацией шоу-бизнеса, критикой цензуры и подражания в поп-культуре. Эминем – творец, натурально шедший против мейнстрима в своём жанре. В песне он проходится по каждому, но не обделяет иронией и себя. Однако Оксимирон – иной случай. У Иноагента треки построены на вполне прямом самовозвеличивании, таящемся за строчками с нагромождениями терминов и метафор. Он не прогрессировал, цепляясь всю карьеру за универсальную формулу «всё детство я был где-то там внизу…». По его мнению, она должна трогать людей и вызывать у них жалость к бедной душе. Вот и на Марка с Алисой он применяет её же, полагая, будто рассказы о тяжёлом детстве и лишениях дадут героям глубины. Мы, как читатели, зрители, слушатели, готовы смотреть на детство, полное сложностей, социальной нестабильности, субъективных препятствий. Однако помимо травм и жестокой жизни должно быть что-то ещё. Закалка характера, противодействие, учёба на своих ошибках, чередование тёмных сторон жизни со светлыми. Оксимирон особенно презирает последний пункт – им рисуется лишь тьма, мрак, боль, иначе маленькому мальчику, по его мнению, мир не протянет руку помощи. Он не хочет видеть наше заслуженное уважение к персонажам, он в открытую просит нас пожалеть их.

Проблема «Горгорода» совершенно не в выбранном стиле повествования. Концептуальные сюжетные альбомы позволяют даже в рамках коротких песен раскрывать истории, миры и диалектику души. На западе это показывали Pink Floyd со своим The Wall, тоже в определённой степени имеющим антиутопичные нотки. В отечественном пространстве из недавних (неантиутопичных) работ можно вспомнить рэп-альбом «Фантасмагория» молодого прогрессирующего рэпера Ильи Мазеллова (mzlff), где раскрытию горькой истории и рассуждениям автора о перипетиях человеческой жизни не мешают заигрывания с символизмом и малая продолжительность песен. Музыка, рэп подчиняются общим правилам искусства и эстетики. Невозможность использовать их себе на пользу – проблема автора.

Марк – персонаж, нагоняющий тоску. Это меланхоличный запутавшийся вечно рефлексирующий тусклый взрослый (тридцатилетний) парень без светлых сторон в жизни. Травят в детстве – плохо, больно; зовут на вечеринки богемы – не для меня; любят всем городом – внутри всё ещё пуст. Либеральные утопии кишат слабохарактерными односложными персонажами, и это проблема. Либеральные авторы не способны нащупать золотую середину между раскрывающими плечи атлантами и вечно униженными «тоталитарным» обществом бюрократами. Когда-то я считал, будто антиутопии трагичны именно своим пессимизмом и отсутствием выхода. Повзрослев, сформировав систему взглядов и изучив больше материалов я понял, что это фасад, скрывающий слабость протагонистов. Они падают под напором системы и чувствуют безысходность вследствие изначально очерченных характеров, не получающих развитие.

В реальности существовало государство, дающее прикурить многим антиутопичным мирам – Нацистская Германия. У неё были свои враги с известными именами и фамилиями. С первых дней она старалась бить по ним, желая обезоружить, унизить и сломить отдельных личностей. Во главе того списка стоял один парень, любивший мир и миллионы германских рабочих – Эрнст Тельман. Смотря фильм «Эрнст Тельман – вождь своего класса» об истории его жизни, мы испытываем лишь уважение к киногерою. Когда в финале к сидевшему 11 лет Тельману приходит расстрельная команда, ведущая его на казнь под торжественную музыку, мы испытываем сострадание и горечь утраты, но в то же время гордимся непокорённым гигантом. Тельман тоже испытал много лишений, подвергался пыткам, имел ужасно болезненный вид в конце заключения. Тельман тоже мог соскочить, так как нацисты неоднократно предлагали ему сотрудничество. Его никто не просил играть роль оппозиционера, он мог бы и спасовать.

Однако он не захотел. Мы знаем это, потому в конце фильма гордимся Тельманом и другими десятками тысяч политзаключённых, которые не приняли преступный режим. Однако либеральным антиутопистам это не понять. Искажая коллективизм, придумывая нереалистичные миры, рисуя персонажа библейским страдальцем, они самолично нивелируют эмоциональный эффект своих работ.

Когда ты читаешь концовку 1984 или, если хотите, смотришь завершающие сцены киноадаптации, ты по очевидным причинам не испытываешь гордость и уважение к Уинстону. Точно так же ты не испытываешь печали, горечи, великого сострадания, к глазам не подступают слëзы. Мы можем сожалеть, видя сломленного человека, и, наверное, в отношении Уинстона часть из нас испытывает как раз эту общечеловеческую эмпатию в моменте. Плохо для автора то, что она не перерастает в нечто большое – Блэр наверняка считал свой финал пиком трагизма и ожидал от либеральной аудитории панихид. Мешает ему реализовать задумку и выдавить нашу слезинку сухость, бесхребетность и уныние персонажа. Такова разница между реализмом из ГДР и мёртвыми мирами антиутопистов.

В конце концов, именно Хаксли с ироническим образом Бернарда, сам того не ведая, прописал образец либерального протагониста. Все эти замятинские Д-503, оруэлловские Уинстоны, оксимироновские Марки – не более чем Бернарды в разных одеждах, на фоне которых детские персонажи «Незнайки на Луне» и «Приключений Чиполино» выглядят контрастнее, честнее, искреннее. Никто не хочет иметь ничего общего с Бернардами кроме самих Бернардов, выпускающих под псевдонимами всё новые и новые антиутопии. Иногда в них больше возобладает тщеславие и хвастовство Бернарда – в сюжетах с персонажем типажа Мэри Сью⁴, иногда – бесхребетность и уныние, иногда – приспособленчество, ребяческое отношение к «менее цивилизованным» народам. Всякий автор находит свою грань – на то человеческая личность и уникальна.

Нечто вроде заключения

Я бы хотел верить, что мой несовершенный материал замотивирует наше сообщество заняться проблемами либеральных антиутопий, не сбавляющих свою популярность в меняющемся мире. Причина отсутствия более ранней постановки такого вопроса очевидна – в СССР они полноценно не анализировались даже в рамках критического агитпропа, в постсоветский период они вовсе отлично вписались в новую парадигму мышления, созданную уничтожением социалистической собственности и гегемонией наивного либерализма среди оппозиции. Почему именно он стал гегемоном в десятых годах – тема, требующая, по-хорошему, отдельного крупного исследования.

Общая популярность либеральных антиутопий и их признание так называемыми экспертами – характерный признак культурной нищеты. С момента выхода популярнейших книг из этой категории прошли десятилетия, но они продолжают оставаться на слуху и сегодня, за счёт попыток трактовать их самыми разными идеологически выгодными методами. Непросвещённому читателю, зрителю, слушателю достаточно заметить толстую банальную мысль вроде «излишнее потребление – зло», «против диктатуры должна идти обязательная борьба», «отказываться от чувств, эмоций и человечности – плохо». Бим-бум-бам – и вот он уже разворачивает эссе о гениальности этих истин, публикуя цитаты автора в соцсетях под фотографиями демонстраций.

Его не заботят первопричины, рождающие диктатуры и культ потребления, он не изучает методы борьбы и мобилизации масс, ему непонятна концепция солидарности и коллективного действия – гуру литературы и музыки ведь не описали ничего из этого в своих произведениях. Да и горько охать о повышении атомизации и потребительства в нашем обществе он предпочитает в кофейнях с новыми смартфонами, читая печатные книжки в ярких обложках на фоне эстетичной панорамы.

Завершая, ещё раз ёмко сформулирую мысль из четвёртого блока. Может когда-нибудь мои цитаты такого формата тоже будут публиковать молодые девушки в соцсетях – кто ж их разберёт. В любом случае:

Если в персонаже вместо тяжёлого поступательного коллективного противодействия авторитарным режимам вас привлекает образ действий стихийного непоследовательного индивидуалиста; если, следовательно, вы считаете, будто в мирах, где освобождение ещё возможно, смерть персонажа сопровождается полной безысходностью вместо надежды и вынесения уроков вследствие силы всепоглощающей системы, а не слабости и покорности протагониста – проверьте, не являетесь ли вы сами горгородским Марком или дивномирским Бернардом.

* – лица признаны иностранными агентами на территории РФ
** – лицо признано экстремистом и террористом на территории РФ
¹ – термин тоталитаризм везде в статье взят в кавычки ввиду моей личной позиции, по которой он не считается научным определением и объективной характеристикой какого-либо общества
² – вы могли заметить, что в тексте не идёт более глубокого анализа Замятина. Дело в очень большой схожести их паттернов и тропов с Оруэллом, которые, конечно, у второго выходят лучше, так как он писал позже
³ – по иронии, за несколько дней до завершения этой работы у Оксимирона вышел новый альбом, в пух и прах раскритикованный зрителями, в том числе за самолюбование
⁴ – Мэри Сью – архетип персонажа, наделённого автором гипертрофированными, нереалистичными достоинствами, способностями, внешностью и везением