Ноа
Лестат разбудил меня под вечер. Весь день я провёл у него в доме и проспал его целиком, чего со мной не случалось давно. Когда я вышел из ванной комнаты, в коридоре было полутемно, а из кухни доносился звук, который я не сразу опознал: там что-то с грохотом перекладывали с места на место, и с явным раздражением от процесса.
Ели мы молча. Потом Лестат убрал тарелки и начал осаждать меня вопросами.
Лестат: Сколько ты сюда добирался?
Лестат: Знаешь, что мне во всём этом больше всего нравится? Что ты ни разу не позвонил. Ни отцу, ни Бертольду, ни мне. Хотя мой номер у Бертольда есть, и добыть его было проще, чем купить билет.
Ноа: Меня бы не отпустили или очень быстро нашли.
Лестат: Я понял. Как ты сам себе объясняешь, зачем приехал?
Я подумал, потому что конкретного объяснения у меня не было.
Ноа: Я хочу проверить одну вещь.
Лестат: Ты влюблён, Ноа. Вот и всё объяснение. Другого не бывает, когда едут пять дней поездом в чужой клан, наперекор запретам.
Такого слова я бы не выбрал для того, что у меня внутри. У меня было пять или шесть разных формулировок, и ни одна не была «влюблён». При этом, формально, оно подходило.
Лестат: «Допустим». Прекрасно.
Лестат нервно перебирал пальцами по столу.
Лестат: Завтра тихонечко поедем к границе. Бертольд получит тебя обратно без скандала, а твой отец будет настолько благодарен, что забудет половину того, что собирался высказать.
Лестат: Ноа, это не обсуждается.
И вот тут я сорвался. Кажется, впервые за всю свою жизнь.
Ноа: Я ехал сюда пять дней. Больше недели ходил по местам, где меня могли поймать. Почти не ел и не спал нормально с того дня, как вышел из дома. Я всё это сделал не для того, чтобы ты отвёз меня обратно, и если ты отвезёшь, я вернусь. Не сразу, так через месяц. И в следующий раз справлюсь без тебя. Просто скажи, где её найти. Один раз. Я встречусь с ней и уеду сам, и ты меня больше не увидишь.
Лестат слушал молча, отведя взгляд в сторону. Так смотрят, когда что-то взвешивают.
Лестат: Я объясню, почему нет. У Новы есть муж.
От его слов нить в груди за секунду натянулась до непонятного мне предела и осталась в этом положении.
Лестат: Он ревнивый. Это первое, и это само по себе скучно — ревнивых мужей полон город. Второе интереснее. Он служит в безопасности Ондариона. Он и есть безопасность Ондариона.
Тему мы не сменили. Я стоял и разбирал вечер по частям, как разбирал бы любую другую задачу, и вывод напрашивался один. Мне будет плохо в любом случае. Если я её не увижу, я не пойму, почему эта штука свербит у меня два года и не отпускает, и от неё не отделаешься, в отличие от мужа. Мужа можно обойти, а себя нет.
А дальше я разобрал, как он это сказал.
Ревнивый — «скучно». Безопасность Ондариона — «интереснее». Он оценивал не опасность, а насколько это занимательно, и сделал это вслух, при мне, даже не пытаясь скрыть. Лестат сортирует мир по тому, выходит из этого история или нет. Значит, «нет» он сказал не потому, что тема закрыта, а потому что пока из неё не выходит ничего, кроме неприятностей.
Мы перешли в гостевую. Лестат сел, вытянув ноги, а я остался стоять возле стеллажа с книгами.
Ноа: У тебя большая библиотека.
Лестат: Ты похвалил мою библиотеку. Мальчик, я это проделывал, когда твоей страны не было на карте.
Первый заход не сработал. Я вытащил книгу в тёмном переплёте со второй полки. Читал её три года назад, только здесь она была на ондарионском языке.
Мне не было грустно. Я прочитал её за два вечера, закрыл и не почувствовал ничего, о чём стоило бы рассказывать. Запомнил только, что героиня всё время ждала, а герой всё время опаздывал, что в конце они не встретились и что всем вокруг это казалось красивым. Но я знал, какое чувство здесь требуется, и назвал его.
Ноа: Там, где он приходит на день позже.
Лестат: На два. Он приходит на два дня позже, и не туда, и в этом весь смысл.
Ноа: Значит, я запомнил неточно.
Лестат: Ты запомнил неточно, потому что читал не утруждая себя смыслом. Поставь книгу, Ноа. Ты сейчас делаешь со мной то, что я делаю с людьми лет четыреста. Сначала библиотека. Потом общая любимая книга. Потом выясняется, что мы с тобой удивительно одинаково устроены, а потом ты между делом снова спрашиваешь про Нову. Схема хорошая, ей пользуются все, кому что-то нужно, и именно поэтому я вижу её с первого шага.
Лестат: И вот в чём главная беда. Даже если бы получилось, ты бы получил не то, что тебе нужно. Ты бы получил моё умиление. Умиление проходит за час, а её муж никуда не денется.
Я поставил книгу обратно. Она встала криво, и я выравнивал её дольше, чем мог, потому что не знал, куда деть руки.
Ноа: Она ведь не сидит под присмотром круглосуточно. Ты сам сказал, что её муж безопасник Ондариона. Такой вампир не может стоять у одной двери двадцать четыре часа в сутки. У него служба, смены. Значит, где-то в её неделе есть место, где на неё никто не смотрит. Я не прошу адрес. Я спрашиваю, есть ли оно вообще.
Ноа: Это «нет, нету» или «нет, не скажу»?
Лестат: Это «нет, разговор окончен».
Лестат: Я думал об этом весь день, пока ты спал.
Лестат: Я объяснил. Ты не слушал, потому что был занят тем, что придумывал следующий заход.
И вот тут меня повело второй раз за вечер.
Ноа: Да что ты вообще про меня знаешь?
Ноа: Нет, серьёзно. Ты решил, что я влюблённый мальчик, который начитался книжек и поехал за девушкой, и теперь тебе всё про меня понятно. Тебе удобно так думать, потому что тогда меня можно отвезти домой и забыть. Но ты не знаешь ничего.
Лестат: Что угодно, чего я не знаю. Ты стоишь у моих полок и требуешь, чтобы я рискнул своим положением в этом городе ради вампира, про которого мне известно немногое. Дай мне хоть что-нибудь.
Я собирался сказать другое. Что он не имеет права так со мной разговаривать. Что я его ни о чём не просил, кроме одной-единственной вещи.
Ноа: Я почти ничего не чувствую.
Ноа: Я почти ничего не чувствую. Никогда. Ни к кому. Кроме неё. Поэтому я и соврал про книгу. Мне не было грустно. Мне вообще никогда ничего не бывает долго. Ни грустно, ни весело, ни страшно. Я знаю, как это выглядит у других, и умею повторять.
Ноа: У меня бывают короткие вспышки. Секунд десять, двадцать, я засекаю. Потом уходит, и если не записать сразу, к вечеру я не вспомню, что она вообще была. Я веду это два года. Там больше половины — раздражение, и оно самое короткое из всего.
Лестат: Десять секунд, значит.
Лестат: Насколько ровно? Скажи точно.
Ноа: Никак. Как будто читаешь про постороннего человека.
Лестат: Хорошо. То, что у вампиров чувства садятся для меня не новость. Садятся у всех, у меня в том числе. Я пятьсот лет смотрю, как из меня вытекает по капле, и последние сто мне, чтобы почувствовать что-нибудь целиком, нужен повод такого размера, который в приличном обществе не обсуждают. Так что здесь ты меня не удивил.
Лестат: Но такое, как у тебя, я уже встречал.
Он встал и прошёл к окну, хотя смотреть там было не на что. Занавеска была почти полностью задёрнута.
Лестат: Это было давно. Она была старше тебя и устроена примерно так же. Ровно, ровно, ровно, а потом одно событие, и вспыхнуло так, что всё вокруг обуглилось. Ни к чему это не привело, потому что человеку, у которого в жизни одна лампочка, невозможно объяснить, что лампочку лучше не трогать.
Лестат: Плохо. Подробностей я не расскажу, а ты потом не сможешь не думать.
Лестат: Я не боюсь, а всё ещё помню. Это, представь себе, разные вещи. И вот теперь самое отвратительное. Всё, что ты мне сейчас рассказал, — это ровно та причина, по которой я должен отвезти тебя к границе завтра вечером и не слушать никаких возражений. Потому что мальчику, у которого нет ничего, кроме одного исключения, нельзя показывать это исключение вблизи. Ему надо дать обзавестись вторым.
Лестат: Тебе сколько? Восемнадцать? Ты не знаешь ни-че-го. И это же ровно та причина, по которой я, кажется, всё-таки тебе помогу. Вот что мне в себе не нравится.
Лестат: Потому что я, вообрази себе, живой, насколько это уместно говорить о нашем виде. Потому что я сижу в этом доме сорок лет, и самое волнующее, что со мной за это время произошло, — счета за воду. Потому что мне только что сказали «я ничего не чувствую» таким тоном, что я на секунду вспомнил, каково это, когда бывает важно.
Он поднял ладонь, не давая мне ответить.
Лестат: Молчи. Я сейчас уговариваю себя, и ты мне мешаешь. Нет. Нет, Ноа, это скверная идея, и я хочу, чтобы ты услышал это от меня прямо, а не догадался задним числом. Скверная. Если её муж что-нибудь заметит, плохо будет не тебе первому. Первой будет ей. И вот с этим я жить не захочу, и ты не захочешь.
Лестат: Ты заметил, как плохо у меня получается отказывать?!
Я промолчал, потому что вопрос был риторическим.
Лестат: В город ты не пойдёшь.
Лестат: Я повторяю. Это условие, и если ты его нарушишь, я сам отвезу тебя к Бертольду и буду спать прекрасно.
Лестат: А вот так. Я приглашу её сюда.
Лестат: В этот дом. В четверг или в субботу, смотря когда ей удобно, но лучше в четверг.
Ноа: Ты же сам объяснял, что это скверная идея.
Лестат: Это и есть скверная идея. Просто она скверная в удобную для меня сторону. Это будет ужин меня дома. Ко мне часто ходят. Это скучно и всем привычно, а привычное не проверяют.
Лестат: Тогда откажется. Я не всесилен, а всего лишь очарователен.
Лестат: Я только что это придумал и уже жалею.
Лестат: Потому что альтернатива — это ты, который бродит по Ондариону и спрашивает у посторонних, где находится жена безопасника. Через неделю у меня под окнами стоит служба, и я объясняю, почему у меня жил мальчик из Бри. Из двух зол я выбираю то, которое происходит в моей гостиной, при мне и по моим правилам.