Дракон, которого никто не боялся. Глава 8. Счастливы глухие.
— Полезайте внутрь! — И тюремный надзиратель без всяких церемоний затолкал Зага, Гектора и Симонну в тёмную камеру.
Место было тесное, сырое и холодное. Три деревянные миски, немного соломы вместо постели, а по соседству — старый забытый скелет, пара крыс и три паука.
— Какой же король правит в этих местах, что так на нас ополчился? — спросил Заг.
— Король Глюб! Глупый и злой, а главное — очень большой, — ответила Симонна.
— Ты это произнесла! Ты сказала… — прошептал Гектор.
— Нет-нет, ничего я не говорила, — вдруг забеспокоилась Симонна.
— Нет, ты это сказала! — заорал из коридора стражник.
— Кто это сказал? — завопил другой бородатый надзиратель.
— Это она, — заявил стражник и указал пальцем на Симонну (и снова заметим, как и в начале нашей истории, что так делать нельзя!).
Дверь темницы открылась — и, согнувшись в три погибели, вошёл огромный человек, высокий, как дерево, тощий, как шнурок, и с короной на голове.
— Полезайте внутрь! — И тюремный надзиратель без всяких церемоний затолкал Зага, Гектора и Симонну в тёмную камеру.
Место было тесное, сырое и холодное. Три деревянные миски, немного соломы вместо постели, а по соседству — старый забытый скелет, пара крыс и три паука.
— Какой же король правит в этих местах, что так на нас ополчился? — спросил Заг.
— Король Глюб! Глупый и злой, а главное — очень большой, — ответила Симонна.
— Ты это произнесла! Ты сказала… — прошептал Гектор.
— Нет-нет, ничего я не говорила, — вдруг забеспокоилась Симонна.
— Нет, ты это сказала! — заорал из коридора стражник.
— Кто это сказал? — завопил другой бородатый надзиратель.
— Это она, — заявил стражник и указал пальцем на Симонну (и снова заметим, как и в начале нашей истории, что так делать нельзя!).
Дверь темницы открылась — и, согнувшись в три погибели, вошёл огромный человек, высокий, как дерево, тощий, как шнурок, и с короной на голове.
Ничего не объяснив, он бросил взгляд на курицу, отвесил ей здоровенную оплеуху и вышел вон.
— Он что, ненормальный? Совершенно сумасшедший! — возмутился Заг.
— Да нет, это король. Наш король Глюб, который не переносит, когда кто-то произносит одно слово на букву «б». Здесь запрещено произносить это слово, здесь нет ничего бол… И огр… тоже нет. Вот так!
Всю оставшуюся часть дня узники провели в ожидании. Чего ждать, им было неизвестно, но больше ничего не оставалось, и они заскучали.
У Зага в животе по-прежнему урчало. Изредка он проводил рукой по голове, чтобы проверить, на прежнем ли месте гребешок. Ему хотелось спать, но для этого он был слишком обеспокоен.
Симонна и Гектор расчертили пыльный пол и в полумраке, царившем в камере, играли в крестики-нолики. Вдруг дверь распахнулась и вошёл человек. На голове у него был странный парик. Он был похож на плохо выспавшегося филина и держал в руках свиток пергамента. Его сопровождал тюремщик, который нёс факел.
— Слушайте, подлые воры, мерзкие разбойники и другие негодяи, слушайте, что наш добрый король Глюб — да пребудет он вечно в добром здравии, счастии и мудрости — приказал сделать с этими ужасными преступниками. Завтра утром на восходе солнца вы предстанете перед суровым и безжалостным трибуналом. Вас будут судить за то, что вы напугали людей на рынке и устроили там беспорядки. Затем вы будете повешены, разрезаны на кусочки, четвертованы и сожжены, если, конечно, вдруг не обнаружится, что вы невиновны. В таком случае… вы будете только повешены. Чтобы эту последнюю ночь вы провели в мучениях, наш добрый король
Глюб — да пребудет он вечно в добром здравии, счастии и мудрости — прислал своего придворного менестреля, который продемонстрирует вам свои таланты. Такова королевская воля. Прощайте, господа воры и разбойники!
И он удалился, ни разу не оглянувшись.
— Мне вас жаль, — огорчённо заметил тюремщик, заглянув в темницу. — Уж лучше было бы сразу разрезать вас на мелкие кусочки, чем подвергать таким мучениям, которые вам предстоят. Не знаю, что вы натворили, но нет такого преступления, которое заслуживало бы подобного наказания… А вот и он!
И стражник немедленно засунул в уши такое количество воска, которого хватило бы на сотню свечей, потом натянул на голову шапку, плотно закрывающую уши, а сверху намотал толстенный шарф.
— Приветствую вас, отвратительные преступники! Меня зовут Жюль Кикуин, меня прислали вас развлечь. Надеюсь, моё
пение вам понравится, — сообщил странный человек, расположившись в тюремном коридоре. Он достал лютню и затянул песню. Только открыл рот, только взял первую ноту на своём инструменте, как случилось нечто невероятное. Сначала убежали все мыши, потом крысы и муравьи, за ними пауки, мокрицы и блохи. Сидевшие на крыше тюрьмы голуби пришли в неистовство и улетели куда глаза глядят, а рыбы, плававшие до того момента в наполненном водой рву, выпрыгнули на траву и тоже ускакали без оглядки.
Пение менестреля было таким ужасным, что вонзалось в уши, словно шип в палец, и вызывало такие же ощущения, как гвоздь, торчащий из пятки в ботинке. Это был редкий талант. Он фальшивил, когда играл, пел тоже фальшиво, в голосе его было что-то от скрипящего колодца и от вопля кота, которого дёргают за хвост.
Жителей королевства предупредили заранее, поэтому все они предусмотрительно заткнули уши: булочник — хлебным мякишем, официанты — свечным воском, повар — петрушкой, охотник — кроличьим пухом, королева — двумя перстнями, а солдаты, как и все остальные, у которых не было ни хлеба, ни воска, ни кроличьего пуха, ни колец, ни петрушки, — двумя пальцами, засунув их себе в уши поглубже (что страшно неудобно, когда ложишься спать).
— Я начну с весёлой мелодии, — уточнил менестрель, откашлявшись. — Небольшая песенка, лёгкая и радостная, под названием «Баллада повешенных»:
И это печальное фальшивое пение продолжалось долгие часы. За «Балладой повешенных» последовала «Баллада скелетов», затем «Жалоба старых носков», «Печальная жизнь рыбьей кости» и другие не менее грустные произведения.
В эту ночь крупные слёзы катились по стенам тюрьмы королевского дворца — даже камни рыдали от тоски. К концу первой песни в камере больше не осталось соломы: половина ушла в уши Гектора, вторая — в уши Симонны. Что касается Зага, он сидел неподвижно и был единственным, кто не реагировал на этот поток фальшивых нот и жуткого скрипа. Расположившись в углу, он сосал большой палец и прислушивался к своему желудку, в котором продолжалось урчание.
Рано утром утомлённый, но совершенно счастливый Кикуин отложил наконец свою лютню и прекратил вопли: концерт был окончен.
Тюремщик первым вытащил воск из ушей. Его примеру последовали один за другим и другие жители города, которые принялись извлекать из ушей пальцы, кольца, тесто или петрушку, которыми были закупорены их слуховые проходы. Мыши и пауки вернулись. Мало-помалу жизнь входила в своё обычное русло, как бывает после урагана или землетрясения.
— Ну как, хорошо выспались? — спросил тюремщик, открывая дверь камеры. — Нет? Тем лучше, банда мерзавцев! А теперь выходите! — прорычал он. — Вас ждёт трибунал.
Всю дорогу от темницы до зала суда, которая тянулась мимо дворца, через двор и подъёмный мост, потом через деревню, её площадь и улицы, все оскорбляли их и забрасывали гнилыми яблоками.
— Спасибо, спасибо, — бормотал Гектор, ловил яблоки и с удовольствием поедал. — Огромное спасибо!
— Да как же ты можешь есть в такой момент?! — возмутилась Симонна.
— Я проголодался! Да, это так, я хочу есть и не понимаю, почему, собственно, умереть на голодный желудок лучше, чем после хорошего обеда.
— Кстати, о желудке, — заметила курица. — Тут есть ещё кое-кто, у кого с ним по-прежнему большие проблемы.
И они обернулись к Загу, чей желудок издавал теперь такие жуткие звуки, какие могут возникнуть только в недрах тонущего корабля, в утробе пьющего слона, в бушующем водопаде, в протекающей водопроводной трубе или во всём этом вместе взятом. Шум нарастал и звучал всё более угрожающе.
— Надеюсь, дракон не взорвётся? — спросила вдруг Симонна.
В суде собралась безумная толпа народу. Вчерашний судья, тот, который в парике и похож на филина, ждал, стоя высоко на кафедре.
Выглядел он не забавнее волчьего капкана и не добрее солнечного удара.
— Обвиняемые, встать! — гаркнул судья, хотя никто из троих ещё и не присел.
— Встать! — закричали вслед за ним злые охранники.
— Мы бы встали, — попыталась объяснить Симонна, — но ведь мы уже стоим.
— Всё равно встаньте, вы обязаны подчиняться! — сказал судья, который совершенно точно был злобным, но, возможно, кроме того, глуповатым. — Обвиняемые, по приказу его величества короля Глюба, прекрасного и великолепного, — да пребудет он вечно в добром здравии, счастии и мудрости, — вы предстанете перед судом, прежде чем будете казнены. Просим вас вести себя достойно и не плакать, король терпеть не может, когда приговорённые плачут.
Вы обвиняетесь в том, что нарушили мирное течение жизни в королевстве, затеяли беспорядки на базаре и совершили попытку уклониться от своей участи быть съеденными на обед. За это вы, свинья и курица, приговариваетесь к смертной казни. Вы, дракон, обвиняетесь в том, что напугали честных граждан, способствовали побегу двух животных, предназначенных для съедения, летали, не имея соответствующего разрешения, осмелились явиться в наше королевство, хотя драконы здесь запрещены; вы также обвиняетесь в неуважении к суду, так как издаёте своим животом неприличные звуки. За всё это вы также будете казнены.
Публика в зале, окончательно обезумев, скандировала: «Казнить!»
«Казнить!» — кричали солдаты. «Казнить!» — требовал судья.
— Посмотрите на дракона. Он распухает, раздувается, у него внутри что-то происходит, он сейчас взорвётся! — вдруг воскликнула женщина, которая сидела в первом ряду и вязала варежки.
Бедняга Заг и в самом деле выглядел неважно. Он потерял приятный розовый цвет, гребешок и клюв тоже исчезли. Трудно было теперь сказать, на что он похож, просто огромный зелёный пузырь, на поверхности которого проступали и шевелились бугры.
И вдруг — ПАФ!
— Аааааааа! — завопила набившаяся в зал суда публика, откатившись подальше вглубь.
— Ууууууу! — убегая, взвыла вязальщица.
— У тебя всё в порядке? — спросила Симонна, наклоняясь к другу.
— Эй, Заг, ты нас ещё слышишь? — присоединился к ней Гектор.
Но Заг больше никого не слышал. Он подпрыгивал на месте, превратившись в гигантский скачущий мяч, пролетел через зал, как прохудившийся воздушный шар, булькая, свистя и подвывая, и вдруг рухнул и замер как вкопанный.