Два перста и святая вода
Когда я жила в Москве, мне довелось знать одного семинариста, Иеремию. Это был энергичный паренёк с гетерорхромией; на его лице всегда держалась лукавая ухмылка, а глаза живо блестели. Мы с ним познакомились совершенно случайно: сначала он просто помог мне донести до дома сумку с продуктами, на следующий день мы снова нечаянно встретились и он окликнул меня "вчерашей бабулей с хлебушком", ещё через день открыл для себя моё имя, стал звать "Калисой Алексевной“. Потом выяснилось, что я живу по пути от семинарии, в которой он учился, до его дома, и он стал иногда приходить поболтать со мной после уроков. Тут уж мы сильно не церемонились — я из Калисы Алексевны превратилась в бабу Асю, он из Иеремии в Ерёму. С этим парнишкой было приятно разговаривать; он и мои новости всегда внимательно выслушивал, и свои рассказывал ясно да ненавязчиво. Ещё он порой заходил ко мне домой — я кормила его борщом. Иеремия жил с большой семьёй на самой окраине города, в то время как семинария располагалась почти в центре. Естественно, он постоянно ходил голодным, тощий был до невозможности. Я же в то время зарабатывала трудом на плотницкой мануфактуре, да в придачу продавала кружево, а жила одна, так что у меня всего было в достатке. Отчего ж не поделиться с голодным семинаристом? Так мы и подружились.
Ерёма часто рассказывал мне про учёбу. Он был отнюдь не идеальным учеником: то к занятиям не готовился, то хулиганил, то вообще прогуливал уроки. Я упрекала его за такое, а он мне отвечал: "Баб Ась, знаю я, что так нельзя, но сделать с этим ничего не могу — там скучно до невозможности!" В прочем, несмотря на своё разгильздяйское поведение, Иеремия, обладавший фотографичаской памятью и умением "схватывать всё на лету", знал материал неплохо. Как-то раз он даже тренировался у меня в красном углу проводить маленькую понорошечную службу — получилось как у настоящего священника.
Когда мы с Ерёмой сдружились ещё ближе, он решил посвятить меня в свой секрет. У него была одна тайна — способность, которую он незаметно применял при помощи двоеперстия, каким крестятся раскольники. Дело в том, что Иеремия умел творить чудеса: он мог связать или задушить кого-то невидимыми верёвками, вмиг вылечить любую болячку, убрать похмелье или сонливость. Всё это подчинялось старообрялческим действиям. Например, если бы он провёл по ране двоеперстием, она бы сразу затянулась, болеть перестала. Когда Ерёма рассказал мне о своих умениях, я удивилась и даже испугалась — ведь против такого человека совсем бесполезно бороться в случае чего! Да и старая вера у нас не в почёте.
В последствии я размышляла об Иеремии и пришла к выводу, что он генетический мутант. У него есть генезис Александрии, но этой мутации подвержена только правая половина тела. Я сама видела, как его правый глаз постепенно приобретал всё более яркий фиолетовый оттенок с течением времени. А чудеса — это от Бога, здесь сказать ничего не могу.
На каникулах семинарист ко мне не ходил; наверное, проводил время с семьёй. У Ерёмы были три младших брата и сестрица, а ещё родители с дядей. С родственниками Иеремии я никогда не виделась, только рассказы о них от него слышала. Славно, если он состоял с ними всеми в хороших отношениях.
Так мы и общались с этим пареньком все оставшиеся три года его семинарского существования, пока однажды он не пришёл ко мне весь потрёпанный, без улыбки на лице.
— Боже мой, Ерёмка, кто ж тебя так? Что случилочь? — всплеснула руками я, увидев его таким. Я сразу поняла, что что-то очень нехорошее произошло. Он ответил:
— Меня отчислили из семинарии, баб Ась.
А дело было в начале июня, как раз тогда, когда в семинарии проходили экзамены. В прошлый раз Иеремия радостный явился ко мне с новостью о сданном зачёте по катехизису, а тут такое! Логично, что я была в шоке:
— Да ты что! Как отчислили? Сейчас же ещё экзамены не закончились, сейчас не отчисляют!
— Для меня сделали исключение. Не допустили до остальных экзаменов и исключили, — вздохнул Ерёма.
— Это за что ж тебя так? — посочувствовала я. Однако моё сострадание тут же сменилось очередным шоком после ответа семинариста:
— Потому что я убил препода по церковнославянскому.
— ЧТО?! — тут уж моему удивлению не было предела. — Иеремия, ну как так-то...
Я всегда знала Ерёму добрым пареньком, убеждённым в том, что нет смысла портить себе и другим жизнь на том свете. Подобного от него я точно не ожидала. Иеремия же грустно-виноватым тоном поведал мне историю о том, как он не подготовился к экзамену по церковнославянскому и решил позаимствовать ответы на вопросы в билете у одногруппников. Только вот преподаватель сидел в кабинете и не собирался предоставлять ученику возможность это провернуть. Тогда Ерёма вспомнил про свои чудеса. Незаметно покрутив в воздухе двоеперстием, он хотел слегка придушить учителя, чтобы тот подумал, что ему просто стало плохо, и вышел в коридор подышать, но не рассчитал силу. Итог: преподаватель задушен насмерть, Иеремия исключён из училища, потому как всей семинарии давно известно о чудесах... В конце сей печальной повести Ерёма вообще расплакался:
— Баб Ась, ну я правда не хотел, кто ж знал, что так выйдет... А как мне теперь домой с такими новостями являться... Мать, отец разочаруется, сестричка плакать будет...
— Тиш, тиш, Ерёмка, полно горевать, — успокаивала я его. В тот день он просидел у меня до темноты и пошёл домой только потом. Пообещал зайти как-нибудь ещё, даром, что из семинарии выгнали.
***
После исключения Иеремия зашёл ко мне ещё пару раз — рассказать, как дома все печалятся, поговорить о наболевшем. А потом исчез. Ни слуху, ни духу, ни визита, ни весточки. Скучно стало мне одной без Ерёмки, да что ж поделаешь. Так я и не слышала от него никаких новостей два с половиной года.
Но вот однажды сидела я на скамеечке у подъезда, и ко мне подошёл поздороваться высокий молодой человек в священнической рясе. Я сперва не узнала Иеремию, так он изменился, возмужал! Благо, глаза остались прежними, да ухмылка тоже — по ним и опознала. Удивилась сильно, его увидев:
— Ерёмка, ты ли?!...
— Я, всё я, баб Ась — подмигнул он. — Только ты Ерёмкой меня не зови. Я теперь отец Иеремия.
И он рассказал, как стал священником. Оказалось, Иеремию, неквалифицированного, у милиции на учёте, не хотели брать работать ни в одну церковь, даже самую маленькую окраинную часовенку, поэтому он пошёл на хитрость: похитил приходского священника, объявил его усопшим и стал проводить службы сам. Конечно, я осудила его за такое хулиганство:
— Ты смотри, святой отец, не нарвись на что-нибудь посерьёзнее исключения из семинарии с такими выходками.
А он лишь посмеялся в ответ:
— Я уж осторожно тут, баб Ась.
После он часто приходил поболтать как в прошедшие годы. Теперь Иеремия жил отдельно от родных, поэтому чередовал визиты: в один день навещал семью, в другой сидел у меня. До поры до веремени в жизни у него всё клеилось, но я вопреки иллюзиям оставалась настороже — мало ли когда может раскрыться похищение — и постоянно напоминала священнику сохранять бдительность. Он слушал как всегда внимательно, но не старался быть особо осторожным, сколько бы я ни просила.
К сожалению, моя тревога вскоре показала нам свою причину. Иеремия не был у меня чуть больше недели, и когда я уже начала волноваться, мне пришла телеграмма от него: "Я в суде." Тут меня чуть не хватил сердечный пристиуп! Видать, правительство таки решило, что хватит ему гулять... Самозванство — тяжкое преступление, исключение из семинарии — очень лёгкое наказание за убийство. Тут он легко мог нарваться на смертную казнь! Однако Иеремии повезло, и через год до меня дошли вести, что его отправили на каторгу.
***
Мы очень долго не виделись. Изредка он писал мне письма. У него была привычка всегда писать по два письма с похожим содержанием — родным и мне. Всех остальных своих товарищей он не считал достаточно близкими для этого, хотя знакомства заводил крайне легко. Судя по тому, что он писал, для него письма были способом расслабиться: я находила в них то изящные описания природы, то подробные рассказы о жизни в Сибири, то рассуждения на отвлечённые темы. Я читала их почти как журнал и после каждого нового прочитанного ждала следующего; плоский аккуратный почерк, ветиеватый стиль речи, разнообразные сюжеты превращали обычную почту в собрание художественных рассказов. Раз Иеремия написал о том, как другие каторжники смеялись над историями о его чудесах, а он обиделся и скрутил их своими невидимыми верёвками ("мне добавили дополнительное наказание, зато товарищи по несчастью теперь меня уважают"). Другой — как там, в Сибири, хорошо видно звёзды ("даже Алькор разглядел, с моим-то зрением!"). Ещё как-то жаловался на то, что на каторге нет церквей, только шахты ("даже помолиться негде!") — наверняка снова хотел попробовать нелегально службы проводить. А однажды даже предупредил, что его приговорили к расстрелу — слава Богу, приговор не исполнили... Я отвечала на эти письма редко, потому что Иеремия сам просил часто не писать — письма хранить негде. Отправляла разве что коротенькие телеграммы, коли он спрашивал о чём-то.
***
Прошло восемь лет. Иеремию отпустили с каторги, но в Москву он не вернулся; вместо этого стал жить в небольшом посёлке на реке Таз. Устроился работать в типографию. Писал, что ему нравится жить в одиночку в глухой провинции. Чудеса он старался не использовать больше, даже креститься двумя перстами бросил; я считала это странным, ведь раз даны такие полезные способности, нужно использовать её во благо, но не стала убеждать его не отказываться от них. В конце концов, это его личное дело. Иеремия сам объяснял мне, что от его способностей одни проблемы. Теперь он наконец смог жить спокойной жизнью — это ли не счастье? И зачем создавать себе проблемы, творя чудеса?
Однажды почтальон принёс мне телеграмму от него. Меня насторожил сам формат — в последнее время Иеремия писал только письма. Не торопясь развернула конверт. "Я сильно болен, еду в Москву," — гласило сообщение. Похоже, Иеремия игнорировал болезнь уже долго: в предыдущих письмах он неоднократно жаловался на плохое самочувствие — вот и допрыгался, значит. Я отправляла ему телеграммы, пыталась заставить никуда не ехать, использовать способности, чтобы вылечиться, или хотя бы обратиться к врачу, но он всё равно добрался до ближайшего вокзала и уехал на ночном поезде. В качестве отмазки написал, мол, в Москве больше шансов вылечиться; я не поверила — он прекрасно понимал, что долго не протянет, и явно хотел напоследок увидеть семью. Да ещё меня, может быть. Обычная его целеустремлённость.
Однако исполнить своё желание Иеремии не удалось. Он умер в поезде за два часа до прибытия; вроде бы, это было раннее утро за семь дней до лета. Может, просто сердце остановилось из-за болезни, может, он сам убил себя своей способностью, не выдержав мучений, а может его вовсе отравили, подлив в чай сока беладонны... Теперь не поймёшь. Нашей последней встречей стали его похороны. Он лежал в гробу сильно изменившийся, бледный, истощённый, но с обычной ухмылкой на губах. Я стояла рядом с цветами и свечой. Тогда же, на церемонии прощания, я познакомилась с его родными; они мне сразу понравились — все похоже красивы внешне, вежливы, приветливы; между собой сохраняют хорошие отношения, не ссорятся. Двое младших братьев умершего с отличием окончили семинарию; один из них, собственно, читал панихиду. А кроме тех, кому Иеремия писал письма, людей на прощании собралось совсем немного, всего пара-тройка товарищей.
За всё время проведения ритуала я не проронила ни единой слезинки — что горевать о покойнике? Ему уже всё равно. Да и там, на небесах, тоже нужны хорошие люди, ведь так? Тридцать восемь лет — вполне неплохая жизнь. Теперь ему вечный покой, нам же яркая, живая Москва! Мы пока не успели сделать здесь всё, что должны были.
Только вот в конце церемонии мне показалось, что Иеремия приоткрыл левый глаз и подмигнул мне лукаво из-под опускающейся крышки гроба, показывая двоеперстие...