"Антихрист"

Одним тёплым (а может и не очень тёплым) майским днём 2009 года на Каннском кинофестивале прогремела премьера “Антихриста” Ларса фон Триера. Фильм сразу возненавидели —  и сразу начали возносить. Ругали за насилие, насилие как акт: беспричинное и вульгарное, не объяснённое и как-будто не отрефлексированное. Презирали за мизогинию и буквально за сатанизм, ещё —  за чрезмерный формализм и кровоточащую банальность, которая навевала воспоминания о дешёвых триллерах восьмидесятых. Ругали Уиллема Дефо и Шарлотту Генсбур за топорность ролей, хотя вторую жюри фестиваля во главе с Изабель Юппер и наградили Золотой пальмовой ветвью за лучшую актёрскую игру. Возможно и у внимательного зрителя во время показа титров, когда эмоции, достигнув пика, начинают спадать, возникнет неуютный вопрос: я этот фильм ненавижу, или же я способен его понять?

Желание понять? Но понять что именно? Героев? Определённо, человек может попытаться примерить на себе скорбь матери, даже её вину, пропустить через себя шквал отчаяния и самоненависти, от которой хочется биться головой, но понять формы “терапии” —  задача куда более тяжёлая. Мы скорее поймём Его борьбу или Её? Подсознательное желание максимально отстраниться и выстроить стену между чувствами и разумом, оседлать свою скорбь и направить в русло рациональности, или отвергнуть любые остатки сознательности, дать боли поглотить себя, спрятаться в собственных первобытных страстях и желаниях? Возможно, и вовсе нет ни Его, ни Её, есть лишь две стороны одной души: первая слабая, слезливая и нервозная, она натянута как струна и оттого может в любой момент разорваться, заполнив своим оглушающим писком всё окружающее. Вторая сторона крепкая и рассудительная, она полностью противоречит нашему подсознательному и поэтому стремится установить власть трезвости и устойчивости.

Может быть такое, что героев и не стоит понимать вовсе. Они статичны, они поглощены Эдемом и по-сути всего лишь его жертвы. Стоит ли направить всё своё внимание на нечто несравнимо более могущественное и значимое? Сам сад как олицетворение природы, мира —  возможно, стоит попытаться разобраться именно в нём? Создал его Бог, или Триер пытается перевернуть религиозный догматизм с ног на голову? Но режиссёр однажды заявил: “Это не то чтобы религиозный фильм”. Тогда эта картина антирелигиозная, или, если мы поймём эти слова без задней мысли, то вопрос божественного вообще не стоит, и по итогу в Эдеме человек остаётся один на один со своим родом, без посредников, окружённый природой, которая гораздо больше чем все индивиды вместе взятые. Она молчаливый арбитр, люди растворены в ней и сотворены в ней, природа и человек настолько близки, что стоит лишь лечь на траву, закрыть глаза, и вот и без того тонкие границы стёрты совершенно: человек снова животное, управляемое своими дикими инстинктами, человек вновь лишь случайность, чудом возникшая в этом водовороте безумия, человек духовный опять исчезает как иллюзия — природа остаётся одна. И тогда —  природа правит. Хаос правит.

Но не стоит нам уходить слишком далеко. Вероятно, мы просто спим. Мы просто находимся в трансе, в который нас пригласил режиссёр. Именно в этом гипнотическом состоянии фон Триер встретил лиса, который теперь с экрана пытается нам что-то заявить. Датчанин в одном интервью вспоминает, что познакомился с рыжим героем во время шаманического ритуала, и музыкой им был дурманящий бой ритуальных барабанов. Мир, который мы видим, Эдем, расплывчатый, будто полусонным высовываешься ранним-ранним утром из деревенского домика во двор, и дрёма накладывается на окружающую действительность. Не так ли это похоже на убаюкивающие, будто вытащенные из снов пейзажи Тарковского? Не просто ли так “Антихрист” посвящён именно ему? Наверное, автору не стоит пояснять своё произведение, а всё что стоит постараться сделать это усыпить зрителя, а пока тот безоружен в своём уязвимом состоянии между сном и явью —  приоткрыть завесу своей души.

Триер работал над фильмом находясь в глубочайшей депрессии, оттого неудивительно, что отражение этой души оказалось мрачным, хотя вернее сказать судорожным и невротичным. Передаётся это не только через неадекватные действия супружеской пары, и не только через гипнотическую работу с камерой и светом, но даже через звуки, словно сама музыка отходит на второй план, и град жёлудей, безостановочно падающий на крышу одинокого эдемского домика, сводит с ума куда эффективнее, чем смог бы любой инструмент —  всё в “Антихристе” пытается пошатнуть рассудок смотрящего. Зачем? Возможно вопрос вовсе не имеет места и вся картина есть лишь терапия для автора. Сработала она? Вряд ли: съёмки для самого Триера были тяжёлыми, как морально так и физически, а реакция зрителей—  режиссёру сообщили, что во время показа в Каннах некоторые “издевательски посмеивались” —  даже ранила, хотя он, наверняка, не может не порадоваться той зловещей ауре, которую обрёл фильм в глазах публики. Нет, излечению “Антихрист” не посодействовал. Кто знает, может, мы не правы, и такой цели не стояло вовсе. Вопрос, который может последовать: почему тогда это было снято —  неверный. Стремление понять фильм, которое изъявили в начале, стоит переформулировать, заменить на “что я могу в нём прочувствовать”? И не стоит печалиться, если Триер лично чувствовал другое, здесь он не истина в последней инстанции, даже не стремился ею быть, ведь сам сказал:”Я действительно не тот человек, которого стоит спрашивать что означает фильм или почему он такой, какой есть —  это всё равно что спрашивать курицу о курином супе”.