Дедушкин телевизор шумит помехами.
Дедушкин телевизор, стоящий на большом кухонном шкафу со стеклянными разводящимися дверцами, за которыми две полки, наполненные пиалами, совершенно разными, что по размеру, что по узорам, их отличающих — причём бывало и так, что несоразмерно большая пиала накладывалась на отчаянно маленькую, уже пиалку. И так все обе полки — на фоне цветных семейных фотографий внуков, черно-белых бабушки с дедушкой вдвоём, свадебных приглашений, на то время очень популярным было их хранить именно таким образом, по ним можно было понять близость одних людей другим.
Рядом с ними устроились несколько неуместные бокалы, стопки — зато все вырезанные,с красивыми такими впадинами, гранями с друг другом перемыкающиеся — на солнце отражающие радугу. Кстати, про радугу.
Когда в Тобелере шёл дождь, он покрывал собой всё: сухую степную землю, низкорослую траву возле крыльца, единственную небольшую уродливую и покосившуюся скамейку, песочницу и игрушки, крыши, провода. Однако то, как этот дождь воздействовал на сердце, сейчас бы я ответила: «миг блаженства».
Но тогда молчали всё и вся. Это было столь естественно, что возвращаясь в настоящее время, я могу точно сказать — тогда, кажется, замирал весь мир, а не одно лишь село и жизнь в нем, взрастившее мое младенчество и раннее детство. Скука.
Нет, не подумайте лишнего. Скука в моем понимании — это тоска, тоже самое что сказать ‘я скучаю по тому времени’, но более глубокое. Скука по детству. Томная, грустная, светлая, и снова грустная — скука.
После этого дождя, жизнь возвращалась солнцем, отражавшимся в гранённых бокалах и стопках через окно, зашторенное занавесками с причудливыми узорами, а точнее будет сказать, узорами из дырок, составляющие иллюстрации, через которые вновь вышедшее солнце игралось тенями. Радуга заливала собой все небо, и если везло, их было две. Где-то рядом точно, на одном из столбов будет заливаться трелью то ли сорока, то ли кукушка. Второе кстати было редкостью, и услышать ее было радостью. Редкость ли радостью является? Выходишь на улицу, вдыхаешь этот ни с чем больше не сравнимый запах мокрой земли, очистившей на миг степную
пыль, горные мелкие камушки и камни, на которых так любит босиком ходить дедушка и смотришь, смотришь, смотришь.
Закат, небо, радуга, птицы, радуга, небо, закат. Заметил ли ты, читатель[ница], что в этом списке слов не повторяются только птицы? Это потому как птицы не принадлежат небу. Они свободны, как и ребёнок, которому было счастье все это проживать. Свободным на тот момент —
Ловишь, дышишь, огибаешь бегом большой и родной, знакомый до каждого поворота, дом с синими рамами, и бежишь обратно внутрь на зов бабушки, которая собирается идти доить коров, идти вместе с ней.
А дедушкин телевизор все ещё шумит помехами. И тогда все обретало смысл, а сейчас осталась лишь скука. Обычная.