«Кони-Айланд», Екатерина Бакунина
— Послушайте! Вы непременно должны побывать на Кони-Айланде, — Кац произносит это с обычной, мягкой улыбкой, — едемте в среду! Вы свободны?
Стоят июньские жары. Пропустить день работы на фабрике будет наслаждением! Я утвердительно киваю головой.
— А вы, Дубров? — Кац обращается к моему спутнику, — как вы устроитесь? Там интересно пробыть до вечера, когда все освещено электричеством!
Дубров занят только в вечерние и ночные часы. Он wachtman, т.е. ночной сторож. Сторожит материалы для постройки домов большой строительной компании в Верхней части города — Bronx (Нью-Йорк разделяется на четыре части: East side, West side, Down-town и Up-town — Восточная и Западная часть, Верхний и Нижний город). Обязанности его состоят в том, чтобы с наступлением сумерек являться в крошечную будку, носящую громкое название office, зажечь в ней фонарь и пробыть там до рассвета. Будка стоит на углу огромного, приобретенного компанией пустыря, по краям которого и сложены материалы: рамы, доски, трубы и т. д. Время от времени Дубров должен выходить из «оффиса» и осматривать свои владения. Напротив — уже выстроенные четырнадцать громадных семиэтажных домов, целый block — квартал.
— Придется воспользоваться добротой Данилова! Он, вероятно, согласится заменить меня до двенадцати часов, — отвечает Дубров.
— Нам надо уговориться, где встретиться в среду и когда... Приезжайте ко мне в редакцию к часу! Так будет по пути. От «Wahrheit» недалеко до Бруклин Бриджа, а на Коннайланд дорога идет через Бруклин-Бридж. Удобно это для вас? — Кац глядит вопросительно...
— Так я вас буду ждать! А пока до свиданья! Тороплюсь ужасно! — и облик Каца быстро теряется в сутолоке Канал-стрита.
Кац — милейший человек... Вечно занятый, рассеянный, кого нибудь устраивающий, куда нибудь спешащий. К многочисленным обязанностям, которые он взял на себя (он работает в газете, учитель, лектор, член различных обществ, комиссий, драматург) принадлежит встреча и покровительство эмигрантам в омуте Нью-Йорка. На этой почве и мы с ним познакомились.
И сейчас он второпях пожал нам руки и суетливо побежал по направлению к subway — подземной железной дороге. Мы привыкли уже к его вечной спешке и даже не пытались удерживать.
Среда — ясный и, по счастью, не очень жаркий день... Ветер умеряет палящие стрелы Нью-Йоркского солнца... А то иногда здесь от невыносимого зноя закрываются фабрики, выбрасывая волны обезумевшего в духоте люда, а на улицах Down-town'а замертво сваливаются прохожие...
Я просыпаюсь по привычке в половине седьмого. Но тотчас же преисполняюсь приятным сознаньем, что не надо вскакивать и ехать в shop, где я скручиваю наподобие гиацинтов пестро окрашенные страусовые перья... Так же приятно было в детстве пропускать уроки в гимназии, когда в темноте и прохладе зимнего утра, тщетно борясь с одолевающей дремотой, услышишь, бывало, голос старой кухарки: «Лежи, лежи! Двадцать градусов мороза!»
С каким наслаждением засыпаешь, не дослушав обязательной воркотни, следующей за отрадной фразой.
Сейчас я слышу, как Розенталь в кухне осторожно звякает чайником, принимает от «милькмана» молоко, зажигает газ...
Мы живем в basement — род подвала. Дубров, Данилов, я и американский еврей Розенталь. Мы трое недавно приехали из России, Розенталь уже четыре года в Америке и неделя, как поселился с нами «освежиться русским духом", по его словам. В «бэзменте» три комнаты, кухня и ванна. Босс — хозяин — Дуброва берет с него за эти покои удешевленную плату, всего восемь долларов в месяц, так как помещение находится в одном из четырнадцати домов напротив Дубровской будки и отдается ему, как служащему. Здесь сыро и мрачно. Солнце лишь чуть-чуть вечером заглядывает в одну из комнат. Но за то дешево! Отделкой же американский подвал может поспорить с средней российской квартирой.
Комнаты высокие, с красивыми обоями и деревянной панелью. Пол не крашеный, но изящные узкие дощечки делают его похожим на корабельную палубу. Отопление паровое, освещение и плита газовые. Постоянная горячая вода, изразцовая ванная комната, стенные шкафы, ящики для мытья белья и другие приспособления более чем удовлетворяли нас, невзыскательных российских обывателей.
Розенталь уже уходит... Надо вставать. Накидываю кимоно, дергаю шнурок занавески, она взвивается кверху, поднимаю окно. Если вытянуться из него наружу, в узкую щель между стенами нашего и соседнего дома, там вверху виден лоскут неба. По цвету этого лоскута я безошибочно определяю погоду. Хорошая... Иду в ванную взять холодный душ.
Комната Данилова и Розенталя пуста. Данилов не работает и по утрам уходит в «Кротона-Парк", что в двух шагах от нас. Дубров еще не встал... Зажигаю газ для кипятка. Уже восемь часов. Сейчас открылся наш «шоп» и хозяин мастерской с недовольным видом записывает опоздавших девушек. Теперь спешка. Я считаюсь хорошей работницей, и мое отсутствие заставит его беспокойно поднимать кверху свои колючие брови: «Тани таки нет! Таки нет Тани!» — скажет он и обязательно прибавит привычное: «Хорри он (Поторапливайся»!)
Чай скипел, беру пачку русских газет и сажусь в кухне на «наш диван». Это собственно ящик, обитый чьим то одеялом. Газеты мы берем по субботам из «Русского Голоса», редакции русской газеты в Нью-Йорке, где добродушный редактор и почти единственный сотрудник, Окунцов, так и встречают нас именем «Субботники!»... Газеты отстали, но задним числом переживаешь заокеанские события...
Под окном время от времени резкие крики торговцев фруктами и овощами...
В дверь просовывается курчавая итальянская голова.
— Do you want potatoes? Не надо ли картошки?
Через несколько минут аналогичная история с предложением льду.
Теперь уж, должно быть, Данилов стучит.
— Ветер сегодня, так не очень... А чай горячий?
Данилов присаживается к столу на «настоящий» стул... У нас обстановка двух родов.
При переезде в бэзмент мы купили и необходимую мебель: четыре некрашеных стола, койки, да босс Дуброва, симпатизирующий ему, за пять долларов продал ему какие то две допотопных, громадных деревянных кровати, два столика и стул. Это и есть «настоящая» мебель. Остальное — импровизация Дуброва, покрывшего все недочеты деревянными ящиками разных величин, притащенными им с поля его наблюдения. Самый большой — «диван», на котором я сижу, подобрав под себя ноги.
— Спит еще Тарас? — спрашивает Данилов.
— Встаю! — отвечает из соседней комнаты голос самого Дуброва.
Через несколько минут в дверях показывается громадная фигура. Богатырское сложение сослужило ему службу в Америке. Теперешний босс встретил его в редакции «Wahrheit», заинтересовался исполином и, узнав, что это безработный эмигрант, не знающий ни ремесла, ни языка, предложил ему через Каца стать wachtman'ом, остроумно сообразив, каким он явится пугалом для посягателей на материалы. Ресурсы приходили к концу, и Дубров охотно принял предложение. Ему оно было тем более удобно, что оставляло свободными дневные часы, предоставляя возможность заниматься английским языком. Стал он сторожем, а через несколько времени босс предложил ему бэзмент. Мы все жили в меблированных комнатах, которые и дороги, и неудобны вследствие необходимости соблюдать тишину и спокойствие. Поэтому с удовольствием поселились вместе с Дубровым.
— Дан, а Дан!? — Тарас старается придать нежную интонацию своему басу.
— Вы не посидите сегодня за меня в будке? — голос звучит прямо музыкально.
— Что-ж, посижу, — покойно соглашается Данилов...
Он вообще, мне кажется, никому и ни в чем отказать не способен. Удивительно добр и внимателен, — как любящая женщина.
— С Таней и Кацом едем на Coney-Island.
Данилов уже был на Кони-Айланд. Я заинтересована еще с его рассказов. Да и в Петербурге перед отъездом мне говорили об этом острове удовольствий специфически американского характера.
— Съездите посмотреть непременно! Любопытно!
Вот мы и отправились... Выход из бэзмента длинным темным коридором, напоминающим Киево-Печерские переходы, затем несколько ступенек вверх и вдруг из тьмы сразу на ослепительный солнечный свет... Асфальтовая улица пышет жаром снизу, небо обдает зноем сверху. Если бы не легкий ветерок, было бы душно. Весь тротуар прегражден бесчисленными колясочками с розовыми бэби. На ступеньках подъездов сидят матери. Среди улицы группы играющих детей с колесными коньками на ногах... Вакации...
Быстро минуем Wilkins Avenue. Поднимаемся по высокой лестнице на станцию воздушной железной дороги. Кассир заранее протягивает руку с билетами, так что ему приходится ждать наших пятицентовиков.
— Two! — лаконично произносит Дубров. Он, впрочем, краток по необходимости, так как, кроме нескольких десятков слов, ничего не смыслит по английски.
В дверях перед ящиком дремлет негр. Бросаем в ящик билеты и выходим на платформу. Времени до часу еще много. В ожидании поезда стоим у перил.
Внизу улица. Торопливо снуют цветисто одетые и цветные люди. Как раз под нами Деликатессен-Стор — гастрономический магазин. Пестрые плоды гармонируют с отчетливыми летними красками. Золотые ананасы, сизые баклажаны, кровавые пятна томатов. А рядом нежные персики и зелень. Большое, раскидистое дерево бликами пропускает солнечные лучи, и они трепетно дрожат на плодах...
Поезд подошел. Садимся у окна. Народу мало, теперь все работают в Down-Town'е. Мы мчимся. Мелькают внизу лощеные кварталы Bronx'а, чистенькие домики с квадратными зелеными «ярдами» перед ними и гирляндами сохнущего белья, перекинувшимися через улицы... Симпсон-Стрит, Prospect Avenue, Джексон Стрит, и вдруг мы проваливаемся в черную бездну. Поезд влетел в туннель. Вагон ярко освещен, но после дневного света электричество кажется сумерками. За окном серая лента стены, освещенная рядом электрических лампочек. Без конца бегут они нам навстречу, раздражая глаза...
В вагоне душно. Как ни хороша вентиляция, все же чувствуется, что находишься под землей. Грохот не позволяет разговаривать. Тарас вынул и читает газету. Мне не хочется читать.
Вот стало прохладнее. Это мы едем под рекой. Стены туннеля покрыты влажными пятнами...
Условия прокладки туннеля под водой ужасны. Эти рельсы лежат на человеческих трупах. Работать приходится в сжатом воздухе, по колени в воде в резиновых сапогах. Сгущенная атмосфера заставляет усиленно биться сердце, кровь в висках стучит неистово и больно, руки слабеют. А рядом неумолимый окрик надзирателя: «Хорри он, хорри он!» — Поторапливайся!
Развиваются особые болезни: глухота, бенс, т. е. адские боли в костях. Иногда по выходе из туннеля рабочий падает и умирает в судорогах. Во избежание этих последствий, работающие ежедневно, как при начале, так и при окончании работ, проходят последовательный ряд комнат с все более и более разрежающимся воздухом, вплоть до нормального. Чем медленнее выходить наружу, тем меньше шансов захворать. Работают в туннелях большей частью негры, белые не выносят ужасных условий.
Один знакомый чертежник проработал 4 дня, но больше не выдержал, несмотря на высокую плату — 8 рублей за 6 часов работы. Другой, бывший русский саперный офицер, оглох. Но его, как инспектора, компания лечила на свой счет, потратив пятьсот долларов. Вылечился.
Поезд мчится и мчится. Светлыми пятнами мелькают станции. Остановки короткие. Ни свистков, ни звонков. Кондуктор каждого вагона, как только прекращается приток публики, дает сигнал кондуктору следующего, тот передает дальше, до переднего. Все быстро-быстро и без всякой давки, так как каждый знает, что поезд не тронется, пока не войдет в него последний человек.
Четырнадцатая улица. Здесь нам нужно менять express на local. Экспрессы останавливаются только на узловых пунктах, local — на каждой станции. Переходим на другую сторону платформы и садимся в local.
Вот Astor place... Прямо в туннель выходят огромные, зеркальные, ослепительно освещенные витрины Wanamaker Stor, универсального магазина, навязчиво открывающего роскошные двери с платформы в подземное отделение магазина. Wanamaker Stor занимает два громадных семиэтажных дома по обеим сторонам центральной артерии Нью-Йорка — Бродвэй. Подземный этаж соединяет оба здания, так что, не выходя на улицу, можно перейти из одного в другое. Подвижные лестницы и лифты разносят посетителей по всем направлениям, а услужливые негры руководят ими в лабиринте несчетных отделений магазина, где имеется все от швабры до брюссельских кружев. Тут же есть ресторан и оркестр, детская комната, читальный зал, курильная, фонтаны, врачебный кабинет и несчетное множество других приспособлений, предусматривающих удобства покупателей.
В громадных залах беспорядочно раскиданы на столах товары. Целые россыпи! Служащих до 1000 человек, но они теряются в этих залах. Публика прохаживается, присматривается. Кажется, никто не обращает на нее внимания и во всяком случае не навязывает своих услуг. Любезный хозяин разложил для гостей подарки — бери и уходи! В самом деле, продавцам не усмотреть за лавиной людей. Но среди публики много сыщиц и сыщиков, незаметно поддерживающих добрые нравы.
И при виде нарядной сытой толпы, жадно и ласково осматривающей и поглощающей эти груды товаров, не верится, что рядом в Down-town нередки случаи голодной смерти на улицах... А между тем это так.
Говорят, что продавщицы подобных больших магазинов в Нью-Йорке почти поголовно проститутки. У Wanamaker'а большинство служащих, действительно, девушки и девочки. Женский труд оплачивается дешевле в расчете на побочный заработок. При поступлении в магазин девушку спрашивают, есть ли у нее «господин»? Если нет — не годится. Жалованье слишком маленькое, а нужно быть хорошо одетой.
— Канэл Стрит! — резко выкрикивает кондуктор.
На Канэл Стрит нам выходить. Тарас свертывает газеты. Уже приехали.
После чистого, аккуратного «Бронкса», верхний город, где мы теперь находимся, кажется адом. Здесь духота невыносимее, воздух пропитан зловонием, улицы покрыты сором. Бледные дети с истомленными запачканными личиками роются в пыли, на мостовой... Здесь сосредоточена преимущественно еврейская беднота.
Нью-Йорк интернациональный город, но евреев здесь наибольший процент. И еврейские кварталы здесь в Новом Свете сохранили характер польских местечек. Дряхлые старухи в париках сидят на лесенках, снуют женщины в вязанных накидках. По улице ряд мелких лавчонок со всевозможными товарами, а вдоль тротуара бесконечные лотки с лубочными открытками, мочеными яблоками, книгами, кружевами — чего-чего только нет!
В окне не редкость увидеть стильную, седую, с длинной бородой голову в бархатной ермолке, а рядом темные, пышные волосы, великолепные восточные глаза и пылающие губы расцветающей внучки.
Попадаются узкие, кривые улицы, где дома почти сходятся над головой, а внизу постоянный сырой сумрак. Иногда дорогу пересекает «элевэйтор» — воздушная железная дорога. Рельсы порою совсем скрывают улицу; там тьма, но жизнь кипит ключом, также деловито снует народ и также деловито выглядывают подслеповатые окна маленьких лавочек.
Сворачиваем на Ист-Бродвэй, где помещается редакция «Wahrheit». Ист Бродвэй — главная улица еврейского квартала... Здесь шум достиг апогея. Налево небольшой сквер, сплошь занятый движущейся, живой массой. Пестрые костюмы женщин цветисто выделяются среди темных мужских одежд... Царство жаргона... То и дело врывается в уши характерный акцент. Многие вывески на еврейском языке. На углу лоток с прозрачными кружками нарезанных ананасов. Пыль в изобилии садится на них, но это не портит дела торговцу. Он обложил лоток льдом, и холодный фрукт идет нарасхват. Рядом конкурирует оборванный мальчик с графином желтой жидкости, где также плавает кусок льда.
Сейчас за углом «Wahrheit». Редакция в первом этаже, подняться лишь несколько ступенек прямо с улицы. Без четверти час — время выхода газеты. Поэтому вся лесенка и тротуар перед «Wahrheit» заняты армией мальчишек различных возрастов. Есть совсем карапузы, есть несколько девочек. Это — разносчики. Целое море оживленных черных глаз... Вся эта компания волнуется, кричит, дерется, визжит... Наше появление на секунду водворяет успокоение, потом еще больший взрыв голосов и раздаются комментарии уже на наш счет...
— Фринер! Рошон! (Иностранцы! Русские!) — несутся вдогонку захлебывающиеся крики, но мы уже у спасительной двери.
Длинный коридор, налево стена, направо решетка. Похоже на... казенную винную лавку. За решеткой «свои»: писательский люд, барышни, секретари... Мы здесь бывали не раз и, как друзья Каца, беспрепятственно проникаем за решетку. Толстый, румяный редактор, с маленькими, горящими, как угольки, глазами, пожимает руки...
— Ого! Да вы уже наполовину american lady, — оглядывает он мое светлое платье. — Как дела с языком? Да вы садитесь, пожалуйста! — он показывает мне кресло перед одним из письменных столов. Тарас помещается рядом на стуле.
Внезапная мысль о том, что Кац мог по свойственной ему рассеянности позабыть о назначенном свидании, заставляет меня озабоченно спросить, тут ли он.
— Кац сейчас освободится, — редактор отходит к Тарасу, а передо мной вырастает комическая фигура одного из еврейских поэтов. Мы познакомились еще по приезде, когда он дал мне несколько уроков английского языка в обмен на русский. Бедняга был влюблен в русскую и смертельно нуждался в знании ее языка.
Он худой, с длинными прядями прямых черных волос, с огромным носом и глазами, кажется, выкатывающимися даже из-за стекол очков. При виде меня лицо его расплывается в широкую улыбку.
— Hallo! How do you do? — Здравствуйте, как поживаете?
— Oh, I am all right, thank you! And how are you, how is your girl? — Я — великолепно, спасибо! А вы? Как ваша суженая?
— But you speak nice english! — Но вы хорошо говорите по-английски! — И поэт делает удивленное лицо.
Здесь принято вновь приезжим, «зеленым» в качестве комплимента выражать удивление по поводу быстрого усвоения ими языка. Поэтому я скептически отношусь к этому заявлению.
— Ну, I wish (я хотел бы) имейт такой прогресс, как ни, — тяжело произносит поэт, делая ужасающие ударения...
Из стеклянной двери, ведущей в святая святых «Wahrheit», где стряпают злободневные статьи, появляется, наконец, Кац.
— Здравствуйте, надеюсь, я не заставил вас долго ждать? — вежливо обращается он ко мне и Тарасу.
— О! Мы не больше пяти минут здесь! Ну что — идем?
— Идем, но куда? Дело в том, что я еще не завтракал. Я думаю, мы возьмем ленч в ресторане, — просительно произносит Кац.
— А вы привыкли каждый день завтракать? — лукаво спрашиваю я.
— Да, — в тон мне отвечает Кац, застенчиво вертя в руках шляпу, — и даже обедать!
— Привычка не всегда удобная, — усмехается Тарас.
Мы давно уже оставили эту «дурную привычку» здесь, в Нью-Йорке. Безработица не поощряет аппетит. Наплыв эмигрантов понижает плату. А новые изобретения сокращают штат рабочих и ежедневно выбрасывают целые кадры их на мостовую.
Сейчас идет предвыборная агитация. Над улицами на высоких шестах перекинуты яркие ленты с портретами и именами кандидатов сильнейших партий. Плакаты социалистов — рука с горящим факелом — теряются среди бесчисленного множества других.
Кое-где уже попадаются повозки с уличными ораторами... Но это еще только начало. В самую горячку целые оркестры разъезжают по улицам, привлекая музыкой и речами избирателей к урнам. Охотники на избирателей в средствах не стесняются... Не так давно нашумела здесь книга «Железная пятка», где ярко разоблачаются злоупотребления, подкуп, торговля голосами и вся оборотная сторона американских выборов.
Мы в ресторане. Кац уже двадцать лет живет в Нью-Йорке и пятнадцать завтракает в этом ресторане. И остальные посетители тут все завсегдатаи. Беспрестанно пожимают друг другу руки, здороваясь по английски, по-еврейски и по-русски. На нас смотрят с любопытством.
Стол уже накрыт. Перед каждым прибором обязательная тарелочка с маслом и блюдечко с черносливом.
Кац по привычке спешит, и мы быстро справляемся с завтраком, перекидываясь отрывочными фразами о злобах дня.
— Кофе или чаю? — любезно склоняется ресторатор, специально для меня и Тараса состряпав русскую фразу.
Но мы не хотим ни того, ни другого и выходим на улицу. Та же сутолока кругом.
До Бруклинского моста довольно большое расстояние, но мы идем пешком. В Нью-Йорке извозчиков не существует. Бывают на главных улицах близь театров кареты, но они и редки, и дороги. Взамен их бесчисленные трамваи, подземные и воздушные железные дороги. С трамвая на трамвай выдаются пересадочные билеты — тренсферсы. Таким образом за пять центов — цена билета — можно проехать громадное расстояние, говорят, до 300 верст. Несмотря на такую дешевизну и невероятное воровство кондукторов, городские железные дороги все же приносят огромный доход.
Воровство среди служащих «car'ом» на столько обычное явление, что на него не обращают внимания, если оно не переходит норму — приблизительно удвоенного жалованья. Предусмотреть его, не смотря на сыщиков, трудно. При получении денег кондуктор должен отзвонить на счетчике число полученных им пятицентовиков. И всецело от него зависит отзвонить действительное или уменьшенное количество ударов, или не позвонить вовсе.
Янки очень любят сенсационные разоблачения. Я знаю одного американского писателя, которому в минуту жизни трудную пришлось быть кондуктором; он написал и дорого продал рассказ о том, как он воровал. Таким образом он получил двойной гонорар: за практику и теорию воровства в этой области.
Путь наш лежит по одной из Avenues — проспекту, над которым идет воздушная железная дорога. Над головами с грохотом проносятся поезда. Трудно представить себе существование людей в квартирах, выходящих под эту адскую машину.
Вот и Бруклин-Бридж. Входим под арки здания, похожего на вокзал... Громадное помещение! Взад и вперед снуют люди, кажущиеся букашками в этой громаде. Там и сям киоски бесчисленных касс для продажи билетов по различным направлениям и различным способам передвижения. Над Бруклинским мостом несется элевэйтор, параллельно ему под рекой подземная дорога, по мосту движется трамвай, кроме того идут две широких асфальтовых аллеи для пешеходов и широкий проезд для лошадей. Мост тянется чуть не две версты, но все это колоссальное сооружение выглядит удивительно легко и грациозно. Быков нет и лишь в середине один устой с стремительными, гордыми готическими арками, от которых к берегу полукруглым изгибом цепей висит Бруклин-Бридж.
Кац не сразу ориентировался, где купить нужные нам билеты. Пришлось спрашивать об этом какого-то джентльмэна в золотых нашивках.
Вверх по лестнице вышли на платформу... По обеим сторонам ее поминутно отходят и приходят поезда с разными надписями. Опять пришлось спрашивать, где Кони Айданд-экспресс.
— Первый с правой стороны, — брошена была в ответ отрывистая фраза.
— То Coney-Island express? На Кони-Айланд?
— Ближайший налево! The next one on the left.
Публика уже начинает обращать внимание на бестолковых «зеленых»... Вдруг увидели желанный аншлаг на поезде: все-таки с правой стороны.
Наконец, сидим в вагоне. Вагон открытый, ехать не будет душно. Вот и двинулись. В железные пролеты пути виден Гудзон. Сверху пароходы кажутся маленькими катерами. Позади Нью-Йорк. Близко к берегу подходит группа сорокаэтажных домов, упирающихся клетчатыми башнями в ослепительное небо. Плоские крыши обычных зданий далеко разбежались от них во все стороны. Конца им не видно.
Экспресс быстро пробегает мост, и мы въезжаем в Бруклин. Впечатление такое, как будто из столицы попали в провинциальный город. На улицах нет такого оживления, магазины меньше; а вот пошли совсем тихие улицы, как аллеи, окаймленные кудрявыми деревьями. Правильные красные кубики домов, правильные клетки перекрещивающихся улиц...
Вот негритянский квартал. Поезд проносится перед самыми окнами. Черные шерстистые головы сверкают оттуда белыми зубами. Забавны черномазые детские фигурки. Чувствуется характерный запах негров...
В Нью-Йорке негров очень много. Целые улицы заселены исключительно ими. Номинально они признаны здесь... людьми. А вот факт: негритянка, окончившая высшее учебное заведение, служит горничной, потому что цвет кожи мешает ей действовать на другом поприще. Об этом случае я слышала от одной англичанки, которая закончила словами: «конечно, к ней относятся очень хорошо. Для нее даже выписывают отдельную газету»...
Вот кладбище. Дивный парк с прудами и великолепно разделанными аллеями. Памятники, мавзолеи и цветы, цветы, много цветов. Но все аккуратно, вылощено, пригнано по форме. Где прелесть наших русских запущенных погостов с плачущими белыми черемухами, задушевными березками и печальными, покосившимся крестами! Здесь вместо крестов каменные вертикально-стоящие плиты. Похоже на то, что кто-то забавы ради разбросал белые точки по зеленому полю.
Тарас напротив с ногами расположился на скамейке. Читает. У него в карманах всегда библиотека. Кац дремлет. Поезд, в самом деле, укачивает и баюкает, а встречный ветер заставляет слипаться глаза...
Пустыри, поля, снова дома, улицы...
Вот слышатся звуки музыки... Это уже Кони-Айланд лепечет свой привет. Вдоль пути чудовищные, лубочные афиши... Зверские герои, душащие или прицеливающиеся в неестественно изогнутых героинь... Молодые женщины с преступными лицами на коленях перед благородными стариками, карикатурные физиономии с раздутыми носами и щеками, виртуозные позы зверей, толстые дамы, обвитые змеями и т. д.
Поезд подходит; шум, треск, отрывки музыкальных мелодий, ряд странных сооружений: не то декораций, не то зданий. Искусственные горы из дерева и красок. Какой-то хаос, непонятный на первый взгляд.
Вышли на улицу... Что это такое? Похоже на грандиозных размеров наши «вербы»...
По обеим сторонам тянутся рестораны, лавки и причудливые сооружения. То ворота из металлически блестящей фигуры громадной женщины, то китайская пагода, то зубастый дракон, грозящий пожрать прохожего, или сатана в компании веселых чертей. Электрическими лампочками выведены не менее затейливые названия: «Страна снов», «Рай земной», «Алмазный сон», «Волшебные грезы» и т. д.
— Кац, что это такое? — перекрикиваю я адский шум.
Оказывается, это — входы в сады, где различные балаганы, американские горы и другие «американские» развлечения.
— Мы после зайдем куда-нибудь, а сначала на морской берег.
Приходится следить, как бы не растеряться. Густая толпа то и дело оттирает нас друг от друга. Калейдоскоп цветов, хаос звуков... Поминутно лотки с конфектами, жаровни с горячими китайскими орехами, киоски с буттербродами и сосисками, целые россыпи открыток. Настежь открытые двери ресторанов. В глубине их видны сцена с танцующими женщинами или экран живой фотографии.
Девушка, с испанским типом лица, в короткой юбке до колен, в высоких сапогах, в красной куртке, с пистолетами и кинжалами за поясом и в лихо откинутой с пышных волос широкополой панаме, стоит перед длинной выручкой с разложенными ружьями. За выручкой под пестро раскрашенным навесом подвижные и неподвижные цели: уродливые птички на жердочках, полосатые круги и т. д. Джентльмены различных возрастов платят десять центов, за что получают право охотиться на глиняных птичек и попадать в цель.
Кац подошел попробовать. Из десяти выстрелов у него лишь раз позвонил колокольчик, помещающийся за центральным отверстием круга. А рядом с ним у длинного рыжего американца каждый выстрел сопровождался звоном.
— Oh, that's nice! Очень хорошо! — восхищенно произносит вооруженная девица, обжигая взглядом.
Американец польщен и принимается стрелять еще, теперь по птичкам, с треском сшибая их с жердочки...
Наша остановка быстро привлекает толпу, и мы оставляем ее восторгаться меткостью американца.
August 1, 1961. Jack Kanthal/AP Images
Сворачиваем вправо и прямо по теплому, вязкому песку направляемся к берегу. Он весь усеян пестрыми фигурами. С трудом переступая утопающими ногами, подходим ближе... Одетые в купальные костюмы фигуры перемешаны с гуляющими. Кто сидит на скамейках, кто под большими зонтами, семьями с едой и детьми. Песок здесь весь усыпан объедками, бумажками, яичной скорлупой и всевозможными отбросами. Но это не мешает купальщикам живописно располагаться на нем в самых разнообразных позах. Мужчины в темных трико, а женщины в безобразных синих балахонах. К мокрым костюмам липнет грязный песок и сор, а они лежат себе, позволяя гуляющим шагать через их тела. Лица мокрые от воды и пота, фигуры безобразные с отвислыми животами и уродливыми ногами. И эта грязь и теснота... Даже волны, обдающие землю, — мутны. Купаются все около берега скученной толпой. Вода вокруг этой толпы кажется каким-то скользким бульоном...
— Как им не противно купаться и валяться в такой грязи? — не выдерживаю я и обращаюсь к Кацу.
— Неужели и вы тут купались? — Я недавно видела у Каца фотографию его с семьей в море.
— Нет! Там дальше есть другое платное купанье, менее людное. Там лучше!
— Да? Я здесь ни за что не согласилась бы войти в воду! Уйдемте отсюда! Даже смотреть неприятно!
Подкатившаяся предательская волна заставляет меня и Тараса отскочить в сторону. Бедному Кацу обдает сапоги. Окружающие смеются...
— Ну, уйдемте! — соглашается Кац.
Возвращаемся по мосткам. Дальше легче идти. Снова приходим к главной улице.
— Куда же теперь? — вопросительно смотрит Тарас.
— Куда хотите! Все сады носят здесь одинаковый отпечаток.
Идем в ближайший «Dream land» — Страну снов. У входа дюжие полисмены в красном. В городе они серые. Под широкой аркой ворот два ящика для опускания билетов и касса с хорошенькой кассиршей. Платим по двадцати пяти центов и входим в заповедное царство.
Две длинные широкие улицы с деревянным полом. По обеим сторонам каждой из них опять диковинные постройки с кричащими надписями. Посреди — карусель и высокая башня вся в электрических лампочках. Должно быть, красиво вечером! За башней ряд еще каких то сооружений. Фланирует толпа.
Мы медленно двигаемся вместе с нею. Глаза разбегаются во все стороны. Вот пестрая карусель, совсем как, у нас во время оно на вербах. Только у нас она преимущественно достояние детей, а здесь взрослые с увлечением несутся на искусственных конях и подвешенных колымагах. Толстая дама судорожно ухватилась за шею своей лошади. Так и приникла к ней. Видно, едва дышет от страха. А вот молоденькая девушка нарочно красиво сидит и едва придерживается за шест. Кому-то улыбается в толпе. Должно быть, своему fellow. В колымаге мать с целым выводком птенцов. Визг детей на секунду прорезывает общий гул и уносится вместе с каруселью, темп которой все ускоряется.
Сейчас после карусели на высоких подпорах громадное колесо с привешенными к концам его лодками. Вследствие центробежной силы лодки вот-вот, кажется, разлетятся в стороны.
Рядом другое колесо, вертикальное с корзинками. И там тоже люди упиваются сильными ощущениями.
Посреди улицы киоски с мороженым, лимонадом, горячими сосисками, конфектами.
Мужчина в женском платье с рекламами на спине и груди везет в коляске нарядно одетую свинью.
Налево серия непонятных картин: тут и карлики, и великаны, и подземелья, и убийства, через дверь видна пара кривых зеркал, уродующих отражение. Надпись обещает «самое смешное в свете». Солидный джентльмэн у входа произносит трактат о пользе смеха. Другой, в соломенном парике, раскрашенный, корчит невероятные рожи...
Рядом нечто вроде первой сцены Фауста. Комната, лишенная передней стены, с бумагами, книгами, картами, ретортами. За письменным столом пишет что то господин с профессорской внешностью. Перед ним череп, а на стене рисунок линий человеческой руки.
Это — астролог и предсказатель. Он так углублен в свои занятия, что, повидимому, забыл и о глазеющей публике, и о Dream-land.
— Как вы думаете, что он пишет? — спрашивает нас Кац.
Пожимаем в недоумении плечами.
— Возможно, что какие-нибудь конторские книги. Он здесь зарабатывает своей представительной наружностью и шарлатанством и за переписку получит.
Астролог повернулся. Какое лицо! Проницательные, черные глаза, длинная, седая борода, на седых кудрях бархатная шапочка. И одет в какую то мягкую, черную тогу.
Хочется верить этой старческой красоте и забыть, что находишься в Америке, стране доллара.
Сейчас за главной башней в электрических лампочках очень высокий деревянный помост. Внизу небольшой пруд. На помост заставляют подняться красивую, белую лошадь. Молодая девушка в белом трико, подсаживаемая господином, похожим на пастора, вскакивает на лошадь и бросается вместе с нею с помоста в воду. На секунду видны только желтоватые брызги. Но вот у противоположного берега показывается голова девушки. Лошадь тяжело выходит на берег, где уже стоят два джентльмэна. Один подает мохнатый халат грациозно раскланивающейся наезднице, другой берет на попечение коня. Вокруг пруда большая толпа ожидает повторного прыжка, который совершается каждые четверть часа. Это — труд предприимчивой и бесстрашной американской мисс.
С другой стороны пруда поднимается деревянная гора. Вагонетка медленно взбирается кверху и стремительно низвергается вниз, в пруд, до половины погружаясь в воду при пронзительных взвизгиваниях наполняющих ее людей.
Вокруг пруда узенькая дорожка, усыпанная песком. По ней медленно дефилируют дети на пони, слонах и верблюдах.
Китайские кумирни, индусские храмы, фантастические постройки инков с голубыми куполами, здания самой затейливой архитектуры разбежались во все стороны, обещая всевозможные развлечения. Перед каждым оркестр и оратор, пространно объясняющий, что ждет тех, кто зайдет в его лавочку.
— Not ten dollars, — only ten cents! Не десять долларов — всего десять центов! — прибавляет он красноречивый аргумент. — Хорри он! Торопитесь! Сейчас начало. И он загребает публику широкими жестами рук, подталкивая нерешительных к входу. Народ валом валит. Оркестр подавляет количеством издаваемых звуков.
Кажется, самый воздух дрожит и гудит и переливается радужными цветами.
Хочется оставить на время этот хаос однообразных в своем разнообразии впечатлений.
Мы вышли к морю. Деревянная широкая лестница спускается к самой воде... Дети, сняв сапоги и высоко подобрав платья, забавляются мерным прибоем.
Кац предлагает зайти в громадный ресторан направо. Оттуда доносится музыка, нарядная толпа за столами. А здесь глаз отдыхает в спокойных тонах обнимающагося с горизонтом моря.
— Идите вы одни! А я посижу здесь. Я не голодна.
После ряда препирательств Кац и Тарас уходят. Я облокачиваюсь на перила и отдаюсь потоку своих мыслей и фантазии...
Позади сутолока и люди. За то какой покои и какая красота передо мной. Огненный шар солнца медленно скатывается в воду, окрашивая ее перламутровыми тонами. Вкрадчиво лепечут волны и беззаботно звенят детские голоса. Два мальчугана строят запруду из мокрого песку и раковин и горстями носят туда воду. Глаза блестят, разрумянились щеки... Еще не научились жалкую мишуру лубочных развлечений чувствовать полнее этого моря и неба и покорного песку. Обе фигурки наклонились над наполненным «озером», совсем отдались укреплению берегов. Видно, что сейчас ничего для них больше не существует и ничего больше не надо... Своим забвеньем они словно отрицают хаос Кони-Айланда и искусственное оживление что-то потерявшей, чего то ищущей здесь толпы. И мне становится жаль ясных глаз, которые также угаснут для золотого заката и откроются широко для восприятия красот Dream land'а, жаль толстых ножек, которые облекутся в нелепые трубки брюк, и растрепанных головок, с которыми так не вяжется представление о традиционном котелке.
Море продолжает нашептывать свои бессвязные речи, приникая к земле... Темный дымок парохода протянулся по небу... Вспоминается другое море, другая обстановка, туманный Петербург с тусклыми пятнами фонарей, озабоченные, суетливые фигуры прохожих... Вся совокупность переживаний, вытолкнувшая сюда, в этот чудовищный Нью-Йорк...
— О чем, Таня? — наклоняется ко мне Кац.
Я не отвечаю... Подходит отставший Тарас, и чуткий Кац начинает разговор с ним... Но сидеть на лесенке мне становится прохладно. С моря подул свежий ветер.
— Идемте дальше! — предлагаю я своим спутникам.
Налево от нас высокий и тучный человек держит на всей ладони карлика в военной форме. Зрелище привлекает толпу, а неизменный оратор энергично жестикулирует. Оркестр наготове.
Подходим и мы. Тут, оказывается, «райские гурии и восточные танцы». Танцовщицы, по сообщаемым оратором сведениям, особы титулованные: персидская царевна, дочь индийского раджи и польская графиня. У входа, завешанного красной портьерой подозрительного вида, стоят два служителя в индусских костюмах.
— Попросите пожаловать сюда принцессу Реджию, — обращается к ним оратор.
Восточный, низкий поклон, с прикладыванием рук к груди. Оба индуса исчезают в темной дыре бокового входа...
Принцесса выходить не желает и лишь после повторных приглашений индусы извещают, что она сейчас покажется.
Шесть раскрашенных, перетянутых девушек в невероятно коротких юбочках, с невероятно толстыми ногами, становятся по обеим сторонам подобия трона. Индусы высоко держат занавес у входа; оттуда показывается толстая, пестро наряженная и разрисованная женщина, позади нее графиня и царевна... Принцесса садится на трон, индусы раскидывают над нею опахало, спутницы усаживаются у ее ног. Начинает играть музыка. Оратор просит танцев. Опять некоторое время жеманное качанье головой, потом все женщины берутся за руки и проделывают несколько циничных телодвижений... И медленно удаляются за занавес...
— Кто желает видеть танцы гурий?! Торопитесь! Hurry up! Hurry up!
И народ идет. Мы считаем, что видели достаточно, и отправляемся дальше...
Девушка на белой лошади все также неутомимо совершает свои прыжки, все такой же гул кругом и не убывает пестрая толпа.
Вот перед нами багрово-фиолетовыми тонами встает пещера. Вверху сам дьявол, окруженный разной величины чертями. Колонны из змей и ужасных человеческих голов. Это — «Ночь на Брокене и мучения грешников в аду».
— А не махнуть ли нам сюда? предлагает Тарас. — Надо же и в самое пекло окунуться.
Кац вопросительно взглядывает на меня. Мне интересны американские способы мучения грешников...
Берем пятицентовые билеты и входим за решетку под сатану. Оказывается, демонстрирование ада недавно началось, и вход закрыт. Нам надо ждать окончания сеанса. Фигура Тараса в его высоких сапогах и охотничьей куртке быстро привлекает внимание толпы. Сообразно этому увеличивается приток ее сюда.
Удивительно, как быстро может здесь собраться толпа! Два-три человека остановились, шесть присоединяются и дальше число увеличивается, как снежный ком. Это — так называемый «моб", громадная толпа, сосредоточившаяся случайно, без всякой действительной причины.
Страстная погоня за внешними впечатлениями. Она отражается в газетах, почти сплошь состоящих из описания сенсационных, большей частью вымышленных или беззастенчиво прикрашенных событий, портретов героев дня, бездарных карикатур, но ярче всего в этом популярном воспетом в песнях Coney-Island...
Вынуто из людей что-то нужное, и вот постоянно гложет их пустота, и вечно они ищут, чем бы ее заполнить...
Позади нас с грохотом раздвигается на обе стороны деревянная стена, выбрасывая живой поток. На смену вливается новый, и мы в том числе.
Большой сарай с потолком, обитым радужной папкой. Скамьи с поднимающимися сиденьями. На спинках — автоматические ящики, продающие конфекты. В глубине красный занавес сцены.. Народу очень много — заняты почти все скамьи. Подростки разносят прохладительные напитки и традиционный ice-cream — мороженое, набитое в свернутую трубочкой вафлю...
— Ice cream! Айс-кримь! — перекатывается в воздухе.
Мы опускаем десять центов в ящик перед нами, и он выбрасывает маленькую коробку недурных конфект.
Ждать надоело. Публика начинает свистеть и топать. Немного погодя, в занавес летят коробки, апельсинные корки и окурки. Волна звуков вздымается выше, выше и замирает постепенно.
Вот задвинули входные двери, мы остаемся в совершенной темноте. Раскидывается занавес и что же... на сцене Фауст — но какой Фауст? Сравнить можно разве с постановкой в каком нибудь нашем захолустном городишке, с той лишь разницей, что перед нами пантомима и при том в невероятно быстром темпе. Понять смысл ее, не зная заранее, в чем дело, — невозможно! Судорожно корчится старик Фауст, вьется, как змей, огненно-красный Мефистофель, Маргарита перед подарками совершает дикие прыжки, затем — поцелуи, равносильные по действию укусам скорпионов, и быстрота, быстрота... Time is money?
Меньше, чем в двадцать минут, все кончено: восторжествовал порок, убит Валентин, пала Маргарита... Занавес опускается, но так как выход закрыт и тьма беспросветна, то, очевидно, будет что-то еще. Действительно, за занавесом слышно рыдание, зловещий вой, заунывные стопы... Через минуту перед нами «ночь на Брокене», только... на американский лад.
Бесформенные куски папки, очевидно, изображают ландшафт. По скалам медленно движутся фигуры в длинных белых рубахах и воют. На первом плане нечто вроде трубы для спуска товаров с гладко укутанными стенками и подобие кратера вулкана... На скалах появляется дрожащий Фауст в сопровождении Мефистофеля... Рыдания и вой усиливаются... Белые фигуры вдруг начинают быстро, с криками, скатываться по трубе куда то вниз... Фауст в корчах закрывает лицо руками, безжалостный Мефистофель толкает его в трубу, и он стремительно скатывается, но не пропадает, как другие, а неожиданно появляется в кратере. Вой не прекращается. Теперь чуть ли не сам Фауст, оставив пантомиму, мучительно визжит. Из под земли выскакивают несколько чертей с раскаленными щипцами, вилами и другими орудиями пытки и окружают тело Фауста... На этом все и кончается...
Раздвигаются стены, и мы с облегчением выходим наружу. За решеткой уже новый комплект интересующихся «мучениями»...
— Н-да! — значительно мычит Тарас.
— Вот так штука капитана Кука! — повторяю я фразу одной моей трехлетней приятельницы.
Напротив нас человек в костюме индийского факира с длинной трубкой у рта собрал вокруг себя что-то очень много народа..
Подходим. Факир раздает листочки белой бумаги. Нужно написать на листочке свое имя и вернуть ему. Он вкладывает бумагу в трубку и, после ряда непонятных заклинаний и артистической мимики, подает листок, но уже с написанным на нем предсказанием... За труд берет всего пять центов и собирает обильную жатву...
Здесь страшно падки на предсказания и гаданье, и потому существует очень много шарлатанов подобного рода... На одной из первых фабрик, где я работала, я как-то в шутку посмотрела руку своей соседки и сказала ей, что она выйдет замуж за богатого старика. В последующие дни буквально вся фабрика перебывала у меня, и не было иного способа отделаться от девушек, как «предсказав» каждой хоть что-нибудь...
По дорожке, где раньше шествовали пони, слоны и верблюды с детьми на спинах, скачут две индианки. Передняя вынимает из висящей на руке корзинки черные целлулоидные шары и бросает их в воздух, а задняя на всем скаку без промаха простреливает их на лету. Меткость поразительная!
Мы уже составили представление о том, что такое Кони-Айланд, да и глаз притупился, и на него уже не действуют встречные эффекты... Но Кац уверяет, что впечатление будет неполным, если мы не дождемся вечернего освещения...
— Тут есть кое-что новое! Я слышал хороший отзыв о The creation of the world — сотворении мира... Говорят, что замечательная постановка с применением всех открытий современной техники...
«Сотворение мира» — в театре при входе в Dream-land. Отправляемся туда...
Это уж не сарай, а основательная постройка. Бархатные скамьи расположены амфитеатром, освещение электрическое... Но публики здесь почему то немного...
Перед глазами проходят, действительно, великолепно скомпонованные картины мироздания. На сцене настоящие облака, гром, молния, волны... Звездное небо с верно переданными созвездиями.. Отлично схваченные перспективы далей и переходы небесных тонов... Медленно развертываются картины библейских дней творения... Перед каждой картиной чей-то голос выразительно читает соответствующее место из библии. Все хорошо, даже поют созданные птицы. Но... в последней картине появляются Адам и Ева в телесного цвета трико и, увы! зеленых акробатских штанишках. Американская «мораль» сдувает все впечатление!
Чтобы убить время до вечера, мы заходим еще в несколько зданий, любуемся на себя в кривых зеркалах, смотрим человека, глотающего огонь, японских акробатов, индейские военные танцы... Все тот же характер дешевого паноптикума.
Бросается в глаза одно своеобразное развлечение...
Натянутое полотно вроде экрана волшебного фонаря. Посредине в отверстии голова негра. В некотором расстоянии корзина с кожаными мячами. Желающие метят этими мячами в живую цель, платя пять центов. В случае успеха — бесплатно право повторения. Негр, однако, ловко увертывается и скалит зубы.
Заходим в ресторан и смотрим залихватские негритянские танцы. Негры танцуют выразительно, со страстью и обладают отличными голосами.
Кони-Айланд кажется волшебным, весь залитый огнями тысяч электрических лампочек. Ночной мрак скрывает лубочные эффекты, пестроту и вульгарные лица. При искусственном освещении люди кажутся оживленнее, красивее, а декорации — подлинными видами и постройками... Башня Dream-land'а потерялась между другими огненными силуэтами, вычерченными на темном небе. Ослепительными лентами сверкают названия садов и театров. Сказочный золотой город!..
Из окна элевэйтора на далекое расстояние виден блистающий, весь иллюминованный Кони-Айланд... Море крадется к нему черным покровом... Но и оно там и сям вспыхивает цветными огоньками пароходных фонарей...
Чувствуется сильное утомление и какой-то сумбур в голове... А в ушах еще звенят обрывки музыкальных мелодий...
Вечер холодный. Я зябко вздрагиваю в своем легком костюме и прячусь в угол. Кац выглядит постаревшим и бледным от усталости. И даже Тарас не читает.
Мы вяло обмениваемся отрывистыми фразами...
Снова Бруклин-Бридж... Спускаемся на платформу подземной дороги. Как раз наш экспресс!
На 96-ой улице Кац прощается с нами. Ему надо менять поезд...
— Спасибо, Кац! Устали вы, кажется, очень!
— И вы также, я вижу! Ну, до свиданья!
Вылетели из-под земли... Направо и налево прямые линии освещенных улиц. Это уж Bronx.
Как хочется скорей повалиться в постель, а бедному Тарасу сейчас идти сменять Данилова.
На углу мы расстаемся. Дубров переходит на противоположную сторону, где теплится окошко будки, а я почти бегом возвращаюсь домой...
Вспышкой car'а осветило глянцевитые листья Crotona Parc'а и тотчас все слилось с бесконечностью неба... На улице пустынно. Американцы давно спят. И только грохот Subway периодически догоняет меня...