Pt.1

В городской суете и сутолоке можно затеряться. Неспешный прогулочный темп благоволит тому, позволяя передвигаться меж оживлённых ресторанов, выставок и улиц незамеченным, несмотря на слегка выделяющуюся внешность. Металл прядей отблескивал на лучах яркого солнца, сияющего в самом зените. Хоть лето и подходит к концу, обычно в это время становится прохладнее, но сегодня стоит жаркая погода. Лишь лёгкий ветерок с каналов приносит некоторое облегчение от зноя.

Лицо приподнимается само собой, ловя мягкий бриз, одновременно с этим невольно подставляется под прямые лучи, заметно жмурясь. Аурум позволяет себе в отсутствии компании даже немного поморщиться. Определённо, он бы ослеп, если бы хоть на секунду взглянул напрямую на светило, но заканчивать прогулку раньше заката глупо и даже в какой-то мере преступно. Поэтому он, пожалуй, и продолжает бесцельно околачиваться в слабо знакомом районе, прямо около относительно недавно отстроенной Эйфелевой башни.

Кажется, Аурум был здесь в самом её зарождении. Он оглядывал лично каркас не без заметного любопытства, но с тех пор определённо сменилось слишком много: окружение, несколько поколений, архитектура, атмосфера. Однако изменился ли Аурум сам за период, в который было выкинуто несколько десятков уже устаревших календарей? Он мог бы задать этот вопрос Атланте или Аморетт, но эта возможность уже несколько месяцев находилась где-то вне зоны доступа и едва ли в эту зону когда-либо войдёт снова. Обе наверняка сказали бы о наличии изменений, но совсем по иной причине, нежели личностный рост за то колоссальное количество времени, прошедшее с его последнего визита в Париж.

Часы медленно тянутся в убивающей скуке. Аурум то и дело липнет к потрясающим витринам, к летним верандам, к пышным кустовым цветам, высаженным, кажется, повсюду. Однако назвать всё это развлечением язык не поворачивается. Постепенно начинает вечереть: небо совсем незаметно темнеет, солнце медленно ползёт всё ниже к горизонту, а жара тает в скором наступлении ночи.

К тому моменту впереди простирается широкая, необъятная площадь. Вокруг то и дело снуют люди, кто-то фотографируется, кто-то болтает, сидя за столиками под громоздкими зонтиками. Кто-то просто безразлично проходит пространство, будто в наличии какой-либо цели, пытаясь перебраться на другой конец почти бесконечной дороги из выложенной причудливым узором плитки, Аурума можно было бы скорее причислить к последнему виду, даже несмотря на то, что точки назначения у него не наблюдалось вовсе. Не наблюдалось, пока взгляд не зацепился за знакомый силуэт. Он резко отразился где-то в пустоте меж рёбер и забрался в плотную золотую кровь, курсируя теперь по всему телу. Наверняка Аурум выглядит как полный идиот, застыв посреди площади, как статуя, туристы огибают его в определённо некомфортном положении. Однако оттаять он смог лишь через пару десятков минут, едва находя в себе силы пошевелить кончиками пальцев. Все кольца, все золотые пряди, все переливающиеся чёрточки в радужках стали мгновенно тяжелее в сотню раз, они пригвоздили его человеческое тело к холодному камню под ногами.

Приходится пересилить себя, превысить лимит возможности и натянуть абсолютно обыкновенное, слегка улыбчивое выражение лица. Аурум старается расслабить и расправить напряжённые до боли плечи, наконец согнуть колени в удивительно удачной попытке шагнуть навстречу. Шаг, два, три, четыре… сбивается со счёта. Раз, два, три, шесть, сто семьдесят два — определённо перегнул, ноо по мере приближения всё становится всё более сюрреалистичным, растворяясь в наплывающих волнах переживаний. Чем ближе он подходит, тем более живой и осязаемой кажется она.

Она рисует. Даже не смотрит, будто не знает, кто он такой. Не ловит его силуэт в таком же шоке, просто болтает лениво лапами и глядит на мольберт перед собой. Наверняка, она зарисовывает местность, изображает проходящих мимо зевак, как и делала это тысячу лет назад. Если своё отсутствие изменений Аурум мог поставить под вопрос, то она, Кэтти, абсолютно не изменилась. Казалось, и не было всей той продавливающей реальность разлуки. Она осталась такой же, какой и запомнилась тогда, до войны, истребившей целую нацию.

Золотой слиток блестит в руке, удивительно легко удаётся удерживать его на весу. Аурум останавливается у другой стороны мольберта, немного правее, так девушка за ним могла бы различить внезапно объявившегося незнакомца. Он улыбается дружелюбнее, слегка поднимает нижние веки и склоняется, оставляет золото у деревянной ножки. Вытягивается в полный рост после этого жеста, ощущает, как колени от напряжения чуть не выворачиваются в другую сторону. Остаётся надеяться, что со стороны не заметно.

— Здравствуй, — кратко приветствует он свою давнюю знакомую, взгляд наконец отрывается от реального до боли лица. Аурум складывает руки на груди и делает паузу. Кивок на блестящий металл, лежащий где-то на земле, — Это, — продолжает он, — плата. Не могла бы ты зарисовать меня?