pt. 3
Толпа остается позади — ее тяжесть по-прежнему будто давит на плечи, но теперь уже больше в памяти, чем физически. Аурум шел медленно, бережно, держа ее на руках, как когда-то давно — ту самую, потерянную. Тогда она была теплой, несмотря на леденящий воздух вокруг. Сейчас — почти не чувствовалась.
Аурум не сразу понял, как быстро оказался здесь, в этой глухой, почти вымершей улочке. Казалось, само пространство отшатнулось от центра города, сжалось, оставив их наедине: его и обмякшее тело в руках.
Сильвер дышала едва слышно. Он чувствовал это — кожей, пульсом, остатками того самого божественного слуха, которого теперь хватало только на то, чтобы не упустить хрупкий ритм ее существования.
Аурум застыл посреди пустоты, не зная, что дальше. Дом? Но какой? Он не брал с собой никого. Никогда. Даже своих. Особенно — своих.
Оставить здесь? Искать кого-то? Кого? Кто-то вообще поймет, что она не человек, а половина Пантеона, едва не распавшаяся на атомы, чтобы добраться до него?
Холодный воздух лип к затылку, пот стекал по позвоночнику. Не от усталости. От ощущения: все неправильно, все снова слишком… действительно. Он не должен был встречать ее вот так. Без слов, без сознания, без предупреждения. Не после того, как ушел.
Он опустил взгляд на ее лицо — и что-то дрогнуло.
Все еще та же. Несмотря ни на что.
«Что мне с тобой делать?» — почти по-настоящему спросил он, чуть не вслух. Пальцы крепче сомкнулись вокруг. Бросить — не вариант. Отдать кому-то — невозможность. Оставить — предательство. Забрать —?
И именно в этот момент — за спиной, на границе молчаливой улицы и неона — вспыхивает свет фар. Медленный гул двигателя, ровный, как пульс. Такси. Единственная машина за все это время. Мгновение, будто вырезанное из театральной постановки. Слишком вовремя. Слишком правильно. Мужчина в возрасте, сидящий за рулём, казался не меньше, чем посланником судьбы в данной обстановке. Аурум резко оборачивается, ловит взгляд водителя через лобовое стекло. Тот будто не удивляется — просто кивает и останавливается, как будто и ждал.
Он не поверил в знак, но все же делает шаг, а затем — еще один.
Потом просто открывает заднюю дверь и аккуратно устраивает Сильвер на сиденье. Сам опускается рядом, выдыхает и называет адрес вслух, не до конца веря, что голос звучит ровно.
«Слишком вовремя», — думает он.
И все же принимает. С ним ведь тоже должны случаться хорошие вещи.
Дверь закрывается за ними с мягким, глухим щелчком, отрезая шум улицы, сиреневое эхо города, всю эту рваную ночь. Молчаливость людей, привыкших к подобным выходкам потустороннего, ценилась выше золота.
Сильвер на руках уже почти не ощущается — словно вся ее тяжесть осталась в воздухе такси, в безлюдной улице, в пульсе тех минут, когда он решает: увезти или нет.
Аурум проходит вглубь квартиры. Комната встречает его полутьмой и тишиной. Только свет фонаря за окном срезает пространство: полосой по полу, по стене, по его рукам. Золотые пряди на виске чуть сверкнули — будто ответили. Или предупредили.
Аурум укладывает ее аккуратно на постель, сам садится рядом, держит руки неловко, будто не уверен — можно ли касаться чего-то столь хрупкого.
Аморетт не открывала глаз. Только едва заметное движение — дыхание, пульс, и все. Тишина давит на уши, как плотное одеяло.
Постель чуть промялась, податливая, словно и она знала: гостья здесь — не совсем человек. Не совсем прежняя. Не совсем… та.
Но все равно — Сильвер.
Аурум смотрит. Долго. Впитывает линии лица, дрожание ресниц, мягкие тени серебристых волос, разметавшихся по подушке.
И сколько бы времени ни прошло — он различил бы ее даже под кожей чужого мира. Потому что в прошлом он сам выбрал ей эту судьбу.
Он помнил, как вёл совсем крошечную девочку сквозь метель, к костру, к жизни, к миру.
Помнил, как позднее, уже взрослую, слушал ее голос, когда она спрашивала про устройства Пантеона, про молчание металлов, про цену бессмертия.
И как после — просто протянул ей силу. Не потому что должен. Потому что иначе бы не вышло. Иначе она бы погасла.
Сколько лет прошло с тех пор, как он дал ей имя?
Сильвер.
Было ли это жестом любви? Жестом веры? Или просто бунтом против системы, чем-то, против чего Аурум был готов пойти, лишь бы не позволить его драгоценной Аморетт наблюдать за его гибелью?
Он помнит, как новоиспеченная богиня впервые вышла на Пантеон, растерянная, с мягкой, но осанистой походкой, и как обратили на нее взгляд.
Она справилась. А Аурум растворился, не доведя дело до конца, разошелся в полупрозрачной дымке прохладных облаков.
А теперь — Сильвер лежит перед ним, в его комнате, на его постели. Возвращенная. И все снова путается, потому что это невозможно.
— …ну ты и нашла время, — выдыхает Аурум, не надеясь, что Аморетт услышит.
Слова виснут в полумраке, растворяются, как золото в странной смеси химикатов, способных поделить металл на ноль.
Аурум не знает, сколько прошло времени; может, полчаса, может, десять лет. Свет за окном успевает сменить оттенок на металлически-бледный, словно утро колеблется, неуверенное, стоит ли приходить. Все сидит рядом, не шевелился почти, только пальцы сжимаются — то в кулак, то обратно. Непривычно: теперь они совсем легкие. Хрупкие. Держать дольше попросту не имеет права, слишком многое было вложено в это тело, в эту душу, в эту форму. В нее. Аурум проводит ладонью по лицу, будто отгоняя лишнее. Взгляд снова падает на нее: бледный блеск металлических волос, почти прозрачная кожа, светлые ресницы, слишком настоящий образ, чтобы происходящее казалось сном. Слишком не здесь.
Небо не терпит, когда кто-то слишком долго застревает между.
Кончики пальцев аккуратно опускаются на тонкий круглый нимб, спрятанный от чужих взглядов. Металл чуть светится, реагируя на прикосновение, словно знает, что будет дальше.
— Прости, — выдыхает едва слышно и склоняется ближе, на вдохе едва заметно шевелит губами. Он произносит слова. Древние. Старше имен, старше боли, старше их обоих.
Слова, которые помнит с юношества, с тех времен, когда еще был частью чего-то большего.
В тот же миг — легкий свет. Едва уловимый. Словно пыль поднимается в воздухе. Тело Сильвер будто растворяется — как луч, возвращенный обратно к небу.
Пантеон знает, как звать своих обратно.
Аурум еще долго сидит на краю кровати, держась за пустую ткань покрывала, будто она все еще здесь, а потом просто наклоняется вперед, утыкаясь лбом в колени и выдыхает — глухо, беззвучно, как будто сам рассыпался на части. Спина будто не выдерживает веса — чужого, своего, общего. Комната кажется слишком большой, слишком пустой. Он и не замечал этого раньше — тишина была привычной, нужной, выстраданной. А теперь… Теперь воздух кажется разреженным.
На постели собрались только совсем едва различимые складки белья от лежавшего поверх тела. Ни звука, ни запаха, ни следа — но все кричит о ее присутствии. И об отсутствии тоже.
Встает со своего места. Механически — плечи будто скрипят. Пальцы все еще будто сжимают чужой невидимый нимб — теперь уже не находящийся здесь. Просто металл, возникший из остатков его сил.
Просто он сам.
Аурум проходится по комнате. Не потому что нужно — просто чтобы двигаться. Потому что если замереть — наступит нечто хуже, чем тишина. Мысли.
«Ты ее вернул», — говорит внутренний голос.
«Ты поступил правильно.»
Останавливается у окна, смотрит вниз. Машины, люди, ветер в листве. Все так обыденно, что тошнит.
А ведь он был богом.
Был кем-то.
В груди пусто, это чувство будет преследовать его всегда. Может он и лишился божественного, но полноправным человеком от этого не стал.
«Я все еще думаю, что спасаю тебя», — вдруг подумалось. — «Может и так, но не я ли тот, из-за кого пришлось спасать в этот раз?»
Он выходит на балкон, не надевая ничего поверх — пусть ветер берет, сколько хочет. Воздух плотный, чуть влажный, с примесью железа, и неоновым отблеском заплутавших в облаках фар. Небо висит низко — совсем как тогда, когда он впервые понял, что больше не бог.
Аурум опирается на перила, ладонями вперед. Пряди, когда-то сплошь золотые, сейчас только изредка отражают свет фонарей. Металл уходит. Сила — тоже. Все происходит медленно, но от этого не менее неотвратимо.
Он поднимает голову. Там, над домами, над всем этим бессмысленным шумом цивилизации, все еще тянется бездна звезд. Все еще можно было говорить с теми, кто выше.
— Атланта, — тихо, почти с нежностью, имя ложится на воздух, как шелк на пепел. — Пожалуйста… Присмотри за ней. Я знаю, что ты рядом.
Он не просит часто. Не верит, что имеет право. Не верит, что кто-то вообще обязан его слушать, но не сейчас. Атланта, пожалуй, была достаточно милосердна, чтобы позаботиться о его ученице, о той, кто когда-то тоже станет золотым божеством. Аурум как никто другой знает, что порядок пантеона неистребим, что изменить ничего нельзя, что рано или поздно всё придёт на круги своя. Даже если его титул остался в том застывшем золотом аду, рано или поздно чужие серебряные волосы начнут приобретать тот же тёпло-желтый окрас, свойственный ему одному.
Ответа, разумеется, не следует, но Аурум не нуждается в нем, потому что уже его знает.
На углу перил — совсем рядом с его локтем — бесшумно шевелится бутон. Плотный, чернильно-темный, с шипами по стеблю и лепестками, чуть подсвеченными по краю.
Роза.
Розы были ее символом — Атланты. Шипы, красота, защита. Балкон будто дышит с Аурумом в унисон — стены рядом обвились корнями, шипы облизали резные чугунные узоры, как будто и сам дом понял, что снаружи вновь начали наблюдать.
Он вновь взглянул вверх, натянув уголки губ.
Розы растут только там, где кто-то все еще верит. Все еще помнит. Все еще любит.
Иначе бы они не росли здесь, на этом балконе, посреди города, в привычной сомнительной роскоши человека, когда-то занимавшего тяжёлый статус золотого божества.
Нижние веки аккуратно приподнимаются, делая из зеленых окружностей лишь полумесяцы, глядящие вниз. Сквозь полупрозрачную дымку грани реальности виднелось родное лицо, знакомое тело, опирающееся о чугунный резной балкон, объятый пышными зарослями цветов. Атланта элегантно складывает руки на краешке облака, будто на перилах, о которые облокачивался Аурум, обращающийся к несомненно любимой тётушке. Стать, сплетенная с лаской и теплом, властность, неопровержимая сила, иной её не видел никто. Светлые локоны мягко опускаются ниже, стоит женщине склониться над видом далекого города, губы едва заметно тянутся в улыбке. Мягкий, расслабленный смех расходится по просторному залу, отправляя эхо дальше, туда, где обитали её давние товарищи, где над телом ослабшей Аморетт уже лепетали другие.
— Очень в твоём стиле, — короткая пауза, позволяющая медленно голову опустить на ладонь, — позабочусь.
Ответа, разумеется, не следует, но Атланта не нуждается в нем. Последнее слово всегда остаётся за ней, самым властным существом на всём белом свете.
